Одно научное, подводное открытие. По случаю!

На четвертую ночь своей бесконечной вахты под водой, я понял, что не столько устал, сколько мне надоело. Картинка было монотонной и однообразной: вокруг светильника, какой бы цвет ламп я не выбирал, собиралась стайка из нескольких сотен рыбок, которые кружились и кружились, образуя то большой тор, то еще больший шар, потом незаметно стайка редела, оставшиеся испугано шарахались и я оказывался почти перед пустотой. Потом подплывала какая-нибудь крупная рыбешка, например, скат или камбала… или, что-то таинственное, покрупнее. Это Нечто ни разу не заплывало в зону видимости, в освещенное пространство и я мог только догадаться, что Оно там есть, - замечаю, что-то вроде тени и… испуг стаек мелкой рыбешки.

Потому и не могу сказать, что это было дельфин, катран, белуга…? Нет, не могу даже соврать – не видел ни разу! Потом минут 20-30 ни единого рыбьего хвоста – лишь только всевозможные рачки, бокоплавы,  да, как в замедленных киносъемках, проплывали медузы, гребневики, копеподы… Их проносило течение между иллюминатором и светильником.
И еще, через несколько минут  новая залетная стайка врывалась в освещенное пространство – кружилась, кружилась… и исчезла.

 А, между тем, ракообразная мелочь, что постоянно крутилась перед лампами, выглядела точно, как мошкара и ночные бабочки возле костра, или в луче фонарика, где-нибудь у озера или болота…

Это было так похоже на земную крылатую мелочь, что, впадая в дремоту, я тут же уносился куда-нибудь в крымские горы, в Карадагский  лес, где у подножью вершины Тарпан-Баир, таятся два небольших озерца, что живут своей лесной жизнью и плещутся, и шумят камышами.  А их обитатели, местный хор крикливых лягушек, страдающих хронической бессонницей, переполняют все  окрест, оглушительным, любовным: ка-ка-ка-ва, ка-ка-ка-ва, урр-ва, у-уррр-ва…  

И этот коротенький, мгновенный полусон был таким явным, что пару раз, улетев в то лесное озеро на дне Черного моря, я едва не разбивал лоб, тыкаясь в иллюминатор подводного аппарата. И даже озирался - так, где же то озеро?

А тем временем пленки для съемок, оставалось ровно на сегодняшнее дежурство – завтра или шторм «убьётся» и мы всплываем, или я буду просто спать, есть, играть и трепаться с друзьями.

Чтобы не мучатся до самого утра в холодной камере, и четвертую ночь подряд наблюдать, что за стальным прочным корпусом, ничего, ровным счетом ничего не меняется, я решил «похулиганить». Дождался когда к светильнику подплыл большой косяк тюльки, включил сразу два цвета, самых на мой взгляд, привлекательных для обитателей подводного царства – белый, он самый яркий, и синий, прицелился хорошенько и нажал на кнопку «пуск».

Пленка в кассета закончилась на удивление быстро. И тут я вспомнил, что в ней было все лишь, чуть больше половины…

Э-эх, была, не была.  Вставляю последнюю полную, под завязку, кассету, неторопливо дожидаюсь, когда подойдет приличный косяк и... снимаю с "особой любовью", в предвкушении доброго сна…. 
Ну, не высыпался я днем – они, ну, экипаж лаборатории, целый день, что-то разбирают, потом обсуждают, то что-то там с ремонтом на выходит, то фановая система барахлит, то Вариадис, что-то варит-шкварит, то обедать собираются…. Ну, в общем, нет мне от них покоя….

Я вытащил из кинокамеры кассету, легко вздохнул, совершенно не чувствуя своей вины перед советской наукой, шариковой ручкой написал дату, посмотрел на часы – 3 часа 20 минут, глубина 63 метра. и тоже записал. Расписался в журнале погружения… и отправился досыпать свой сказочный сон про горное озеро на узеньком диванчике в кают-компании «Бентоса»

А утром шторм утих и к вечеру я перебрался на «Гордый», а на пару ночей, у тех иллюминаторов в наблюдательной камере, заступил коротать свою нудную ночную вахту с кинокамерой Анатолий.

А потом? Потом рейс закончился, и мы ушли в Севастополь. И только уже на причале, я признался Дроздову о своей ночной проделке: «Ну, засыпал, ну, сил больше не было, да и кто там заметит..?»

Мой начальник, друг мой, немного оторопев, посмотрел  на меня осуждающим взглядом и выпалил:

«Вот сразу видно, что в науке ты не профессионал… Любитель! Пленки-то нам выдали точно под определенное время эксперимента, и точное количество записей, а ты… Вот если бы это случилось там, тогда…, ну, когда мы, сотрудники ленинградского института, проводили  подводные эксперименты, тебя бы с треском бы и выгнали…»

Потом он помолчал, похлопал меня по плечу, засмеялся и сказал: «Ладно, что-то придумаем, прорвемся!»

На том и разъехались – я отсыпаться, после «праведных трудов подводных», а он – готовиться к проявке отснятого материала.

В те времена всю, любую цветную, обратимую, то есть для слайдов, фотопленку и кинопленку в Севастополе проявляли только два человека – братья Нестеренко. Кроме того, что они были классными специалистами, настоящими профессионалы и очень доброжелательными и покладистыми, так еще и нашими закадычными друзьями. Работали они химиками-проявщиками в Доме Быта возле железнодорожного вокзала…

Вот признаюсь – все мои домашние, морские, подводные, из дальних странствий и путешествий слайды и фотографии хорошего качества, сделали они.

Увы, их давно уже нет, но вот бросился в свои архивы разыскать их фотографии, чтобы вспомнить, улыбнуться, вернувшись в прошлое, и обомлел – все, что делали они – класс, и только две небольших фотки с их лицами, с их образами... просто жуть какого плохого качества…  А ведь тогда без них – ну просто ничего бы и не получилось, и не получалось!

Дроздов со всеми предосторожностями,  с непременными пробами-контрольками, с особой тщательностью, проявляя срезки пленки, с каждой кассеты, отыскивал режим проявки драгоценных научных, подводных кадров… А потом, наши друзья Виля и Валера Нестеренко, бросив все свои заботы и работы, с особой заботой проявляли наши подводные киносвидетельства поведения шпрота в искусственном освещение.  Нас, между прочим, уверяли, что до этого рейса никто в Советском Союзе таких работ не проводил. Уникальный эксперимент… Исторический. Ну, понятно, если бы не мои губительные выкрутасы, граничащие с научным хулиганством.

Когда все было готово Дроздов решил показать «научному миру» мой «брак» отдельно, как специальный  и заранее задуманный, эксперимент.  Мол, специально  сняли без всяких инструкций и методических указаний, чтобы им, мужам  ихтиологической науки, и показать, а нам, тогда, там под водой надо было «пристреляться».

В назначенный день и час в лаборатории отдела подводных исследований  базы «Гидронавт»,  зашторили окна, заправили пленку и…, под стрекот кинопроектора, научная братия уставилась в мигающий экран. Съемок было, как мне кажется через три десятка лет, минут на 10.

Кино закончилось, а научная братия молчит. Мы с Дроздовым переглянулись – с чего бы это? Самый умный, Николай Пахоруков, вдруг говорит: «А можно еще раз прокрутить, там, что-то не так?»

Толя ему: Айн, момент, только пленку перемотаю!»

Перематывает, вставляет, тушим свет, запускаем проектор, смотрим. Кинушка-короткометражка закончилась, а все опять молчат. А Пахоруков снова: «А еще раз можно?»

Толя пожал плечами: «Да, сколько угодно!»

Перематывает, вставляет, включает, смотрим и вдруг, Боря Колодницкий, вскочил, подбежал к экрану и как закричит:

«Ну, Палыч, ты и глазастый - так шпрот же, боком плавает!!»

И все, как загалдели, заволновались, принялись всплескивать руками, кричать… Короче, кинушку, под восторженные возгласы и крики, мы смотрели еще раз пять, пока Дроздов не взмолился: «Мужики, надо делать дубль, а то мы оригинал исцарапаем и больше никто, ничего не увидит!»

Потом мы с Толиком вышли на улицу и он мне говорит: «Вот ведь ни за что не узнаешь – когда и за что морду набьют, а за что и когда героем сделают!»   

«Ну, да…» - сказал я ему в ответ – «только, если бы не наши ученые-головастики, мы бы с тобой так и не узнали, что это открытие. Ну, почему я должен знать или не знать, как рыба на самом деле должна плавать? Боком-не боком, – ну, плавает себе и плавает… Я ее только в соленом, мороженом, пареном и жаренном виде и видел всегда...»

«Ну, да!» - ответил мне, смеясь Дроздов: «Только во имя случайной, но выдающейся победы и неповторимого научного открытия, надо взять хороший пузырь, а лучше два, забрать братьев Нестеренко и отметить… великую побуду нашей подводной науки!»

Что мы и сделали.

А открытие заключалась вот в чем. Исследователи всегда были уверены, что рыбы плавают, ориентируясь исключительно на гравитационное поле Земли, но когда мы, впервые сняли рыбу в искусственном освещении, а до погружений на «Бентосе» это было невозможно сделать по техническим причинам, то выяснилось, что рыба ориентируется не на гравитацию, а на источник света. Когда косяк кружится в вокруг светящегося прибора, то спинки рыб ориентированы на подводный светильник. То есть, тюлька плавает, боком, как камбала, а может быть, и кверху брюшком.

«Все, пропали мы с тобой» - сказал Дроздов, - «они нас теперь задолбают подводными съемками… Сейчас выколотят из Министерства бабки на исследования «своего» гениального открытия, напишут штук …надцать статей и диссертаций, а нас заставят снимать и снимать, и снимать….Вот влипли!»

У этой истории есть очень интересное продолжение, но, как-нибудь в другой раз...

Так вот, эту кинушку, кому только мы не показывали, кто только не хотел  посмотреть на это «чудо-природы», даже министр в Москве, даже Василий Песков на центральном телевидении, в передаче «В мире животных», даже мы с Толиком, летом на фестивале любительского кино в Севастополе всем зрителям. Ну, это как раз там, где, по настоянию главы Художественного Совета Крымского комитета по телевидению и радиовещания, мы получили первую премию… Оскароносцы, блин!

Далматинские восторги

           ***

Когда светлеет горизонт

Над синим-синим морем

И темно-синими

Далекими вершинами

И яркий звездный

Неба зонт

Над Адриатическими снами

И тьмою скрытый

Счастья стон

Мне не дает покоя

Поверить что я здесь

Среди скалистых шхер

Заливов

Безумной красоты

Песчаных пляжей

И обрывов

И отражение этих гор

Глазеющее в космос

Сказочными островами

Какое славное

Неповторимое знамение

Чуда

Волшебства

Везенья

Хоть  раз

Увидеть это

И быть

И ощущать

И любоваться…

Возьми хоть душу

На постой

Корчула

Ластово

Красавец Брач

Туманный Хвар

Хорватский брат

Души моей

Целитель

Врач…

Все эти гавани

И города

С безумными словами

Моих эпитетов

Метаний

Мечты сбежать

И спрятаться

и скрыться

Там…

Постой!

А как же Крым

Твой дом родной

Твой дым

Столетий

И покой земной?

Пусть это будет

Только сон –

Я в каждой бухте

И вершине

Искал

И находил

Бессмертный образ

Края

Что мне уже

До смерти

Боги подарили...

Сто счастливых часов под водой на борту «Бентоса»

(отрывок из повести "Другого времени не будет")

...И вот, судьба нас снова свела вместе – теперь Анатолий Дроздов мой начальник. Мы будем подводное кино снимать! В очередной раз сменился Министр рыбного хозяйства СССР, а значит, вокруг засуетились старые-новые «научные умы», которые принялись выпрашивать финансирование на новый виток глупых, но очень дорогостоящих исследований по вылову в Черном море рыбы на искусственный свет.  

И, примерно, через месяц такая возможность случилась. В районе Тарханкута были обнаружены первые промышленные скопление шпрота, то есть тюльки черноморской, с мудрёным латинским названием. Как это не странно, но тюлька родственница селедки, то есть, из того же рода рыбного,  Clupeonella, что вполне регулярно находит место на нашем столе . В Черном и Азовском море эту рыбку еще называют абрауской тюлькой - (лат. Sprattus sprattus).  Только она, уж очень маленькая, не доросла, как для настоящей сельди. Хотя я в своей морской жизни мариновал и морозил, солил-перчил, замечательную, почти сырую, лишь только замороженную рыбку-тюльку под закусь, сантиметров этак по 15-16. Отменное, доложу я вам, блюдо.

И вот настал день, когда на борту подводной обитаемой лаборатории «Бентос-300» мы вышли в море

В район  мыса Тарханкут лабораторию, то есть небольшую, настоящую подводную лодку, но с множеством иллюминаторов, как у жюльверновского «Наутилуса»,  буксировал бывший китобоец, а теперь судно сопровождения и обеспечения, «Гордый».

На следующий день, судно бросило якорь, а мы с Анатолием бросили жребий, как будем дежурить.  Первым, ну, конечно же, как и всю жизнь, выпало мне, и вечером «Бентос» отошел от стоящего на якоре «Гордого», погрузился и лег на грунт на глубине около 60 метров. 

На днище, ближе к носу подводной лодки, есть специальная наблюдательная камера с иллюминаторами. В ней лучше всего лежать, так как даже сидеть тесновато. Еще когда мы были в надводном положении, старший механик «Бентоса» Виктор Захаров выставил специальную штангу с подводными светильниками. Кабеля соединили герметичными разъемами с корпусом и выключатели провели в наблюдательную камеру.

Сейчас уже не помню, сколько было светильников, и какого цвета, но синий, красный, желтый и зеленый были точно.

Передо мной лежала кинокамера, инструкция, как, когда, на какое время, светильники какого цвета включать-выключать… и чистенькая, аккуратно разлинеенная на таблицы,  тетрадь. Снимай, пиши, запоминай, сколько рыбок подплыло и как они себя вели, как возбуждались и от какого цвета и, как успокаивались, и от какого…. Ну, вот и всё, на ближайшую ночь. Уже завтра я отправлюсь на «Гордый», на свет Божий, отсыпаться и отдыхать, а Анатолий уляжется на мое место - коротать ночное дежурство перед светильниками, наблюдая, как придурошная тюлька соизволит собираться со всего Черного моря, к нашим светильникам, чтобы  «поглазеть», как тут ее собираются на свет приманивать, чтобы потом и выловить. Всю! До последнего хвоста.

  Всю ночь я героически нажимал на «гашетку», прислушиваясь, как мерно жужжит-стрекочет пленка в кинокамере, маялся, включал-выключал светильники, записывал и, изо всех своих возможностей, силился героически не заснуть, - ну, я же днем я отосплюсь на судне. И ближе к утру, меня уже не волновали и не интересовали толпы-косяки мерланга, а по-простому пикши, а точнее черноморской родственницы трески, огромные скаты - лисы и коты, и даже  камбалу-калкана, что наведывались по очереди поглазеть на наше возможное, будущее устройство для уничтожение рыбных запасов Черного море… мне хотелось спать.

Не помогла и чашечка крепкого черного кофе, что притащил мне подводный кок, Леня Вариадис: «Не спи, старик, замерзнешь! Хлебни кофейку для сугреву…» Леня приступил, там, двумя палубами выше, в крохотном, проходном камбузе, к готовке завтрака для экипажа. Я это уже почувствовал своим носом – запахи под водой, в замкнутом пространстве, распространяются почти со скоростью света.

  Я уже мечтал о мягкой, судовой койке и крепком сне, после вожделенного душа, на белоснежных простынях, на борту бывшего китового убийцы.

Но не тут-то было. На глубине, там в наблюдательной камере, я ничего не почувствовал, а вахтенный, сменный экипаж мне ничего и не сказал  - на  поверхности, там под небом, в открытом море, к утру разгулялся нешуточный шторм. «Гордый» поднял якорь, отошел мористее и вынужден был – штормовать. То есть, с помощью малого хода, при работающих двигателях, ясное дело, держать нос судна против волны.  Изредка они опускали антенну-вибратор звукоподводной связи и спрашивали, как у нас там дне дела-делишки, а капитан, или его помощники отвечали, что мол, всё тип-том, лежим на грунте и даже не качает. После мы снова погружались в первозданную тишину и глубинное спокойствие моря.

В тот раз мне под водой пришлось провести, кажется, что 4 суток.

Что я делал? Ночью снимал, получал все новые инструкции от Дроздова, перезаряжал кассеты, по сто раз выслушивая указания, как их подписывать и, как их паковать, чтобы не дай Бог, не засветить… Потом, в первой половине дня, отсыпался на чьей-то койке, я же был лишним, на «Бентосе» мест ровно на экипаж. А еще завтракал, обедал и ужинал. И ночью пил чай с сухариками, пряниками и даже с оладышками… А чем Вариадис порадует!

А ближе к ужину – играл в нарды, забивал «козла», резался в «дурака». С капитаном Александром Грязновым и доктором Николаем Кришным,  даже пару раз расписали «пульку» - сыграли в преферанс, кажется, что «сочинку»… А с Толиком Игнатьевым, самым главным подводным специалистом на борту «Бентоса», а заодно и старшим помощником, в его барокамере расписали «гусарика» - третьего соучастника, для полноценной пульки, не нашлось…  

А еще я разглядывал дно нашего моря и его обитателей, болтал с экипажем, почти не о чем, и о чем-то очень важном, да разве вспомнишь… И был счастлив. Безмерно!

 Ей-ей, больше такого никогда нельзя будет повторить. Просто никогда и не только потому, что мы стали старыми, и даже не потому, что кто-то, кого я назвал, как это не страшно и горько, до слёз, что так рано, уже ушли навсегда…, и даже не потому, что нынче, как это не жутко и неправдоподобно звучит, русские и украинцы больше не братья, и даже не друзья, столько у них оказалось претензий и обид, что… Нет, не в этом даже дело - «Бентоса» больше нет!

Его, как мы не старались, не суетились, чтобы мы не предлагали, и какие только музеи из него не мечтали сделать… В Севастополе, в Балаклаве, на воде, под водой, на причале, в штольне, будь она неладна противоядерная…, порезали, как говорят моряки, пустили «на иголки». Разорвали, разгрызли на бесформенные кусочки металла, на дурацкие железячки, чтобы бабла заработать для кого-то бездушного. Короче, пустили на металлолом уникальную подводную лабораторию "Бентос-300" жалкие, ничтожные, черствые, бездушные и бездарные севастопольские чиновники и жлобы.

На Троицу отравили Каина

***

На Троицу отравили Каина

А люди жалеют Авеля

Но чествуют обыватели

Своего кумира Предателя

Что за сорок сороков

Сребреников

Нам подарил в этот день

Еще один праздник

Чтобы тень от мзды

Не убила

Последние ростки

Сожаления

Что мать их обоих

Любила

Да хоть и знала

Не задушила

Того кто с детства был

Каин-Каином

На Троицу солнце светит

И люди забыв о горе

Пляшут
Веселятся
Танцуют
Скачут

И каиновы злые дети

Памятники ему ставят

Шутихами освящают

Подлость свою

Не скрывая…

На Троицу отравили

Каина

Два его верных

Учителя

Два его главных

Мучителя

Два его лучших

Товарища

Чтобы спрятать подальше
Имя...

Известного Подстрекателя

Жизнь в стране тотального дефицита

И кто же теперь помнит, что такое дефицит?  Покажите мне того, кто знает, что это такое? Дети наши и слово это почти забыли. Теперь это понятие скорее из какой-нибудь научной литературы, чем из повседневной жизни. Например, дефицит материнского тепла или любви. Или дефицит мужской ласки…

А ведь совсем недавно, каких-нибудь 25 лет назад, дефицит любви родной коммунистической  Партии и ее Правительства к своему народу проявлялся повсеместно. И не только в виде отсутствия в магазине машин (и швейных, и стиральных тоже), но так же телевизоров, холодильников, пылесосов, а еще колбасы, цитрусовых, а иногда и хлеба…, что уж там про балык и красную икру.  Были времена, когда в магазинах кроме продавцов и соли вообще ничего не было.

Однако помните, конечно же, помните, те кому чуть за 25, как стояли в очереди с мамой, например, – "а я не одна, нас двое..", за синими и тощими курами, вареной колбасой (а другой-то и не было… на прилавке). А вы, что забыли как из стольного града Москвы привозили апельсины, бананы..? Какие бананы?! Вы что, сошли с ума? Еще скажите, что при советской власти вы ананасы ели-кушали, кокосовые орехи и киви!  Наш человек до сих пор уверен, что на земле растет всего-навсего три с половиной вида цитрусовых: лимон, мандарин, апельсин и немножко грейпфрута. Все остальное – это помесь, гибридные сорта перечисленных фруктов. Помела – это гибрид апельсина с грейпфрутом, а минола -  мандарина с апельсином, а цитрон с лаймом - это тоже лимон, чуточку другой! И никому в голову не приходит, что на самом деле цитрусовых море видов.

Наш многострадальный народ и до сих пор, по привычке, (а в Крыму теперь еще и от страха) заготавливает на зиму все, на что глаза глядят: помидоры, огурцы, грибы, патиссоны, синенькие - кошелками, кравчучками, варенье, консервы – полками, кладовками, орехи - мешками, коробками, капусту – выварками, кадушками…,  чтобы, не дай бог, зимой от голода не опухнуть-не сдохнуть, если случайно вернешься  в страну тотального дефицита.

Или вот, к примеру, мы были уверены, что машин на свете четыре марки – Жигули, Москвич, Запорожец и Волга, ну, еще, может быть, Опель да Мерседес с Фордом, то есть то, что досталось нам от военно-трофейно-ленд-лизовской памяти. А на самом деле в мире этих машин сто тридцать четыре марки. И знаете почему? А потому, что мы, кому за пятьдесят, родом из страны тотального дефицита.

Первый дефицитный прорыв в нашей семье был холодильным. Отец  купил холодильник в году шестидесятом -  с рук, у знакомого, который был близким другом  самого директора военно-торговой базы, как тогда говорили - военторга. Важнее этого человека в Крыму был только директор спецторга, снабжающего всех, кто пользовался тайными государственными благами, но не носил погоны, то есть всех, кто владычествовал в парткабинетах солнечного полуострова. 

База снабжала не иначе как генералов, адмиралов и прочую золотопогонную  штабную шушеру – из тех, кто на войне пороха не нюхал, но военные ордена и очередные к юбилеям звания получал сполна и регулярно.  Из тех, о ком говорят: войну сделали не они, но так как пахари передовой и окопов, несчастные кормильцы вшей, погибли  на той проклятой войне,  то эти и вошли в историю, как герои  победоносной и героической битвы за свободу и процветание социалистической Родины.  А, значит, все блага, привилегии  и вечный талон на покупку всякой невидали в закрытом от посторонних глаз заведении, рудименте торгсинов, конечной и вожделенной точки телефонного права, красномордой идеологии, вечного желания жиреть на теле народа и жить лучше, лучше и лучше, принадлежали им.

Нет, конечно же, на том заветном складе, спрятанном среди малоприметных завалюшек и бараков, тщательно охраняемых целым батальоном солдат, где-то в верховьях симферопольской улицы Крылова, бывшей Кладбищенской, отоваривались и настоящие герои, настоящие окопники. Они свой разовый заветный талон протягивали хозяину Его Величества Дефицита, опустив глаза и потупив боевой взор. Я однажды видел это своими глазами.

В потайных закромах Родины Красного Октября было все, и даже больше, чем  могло себе представить искаженное фантазией послевоенное воображение, а позже и прикид развитого социализма. Там можно было обнаружить отечественные автомобили типа предмета зависти всех урок и начальников страны - красавицы «Волги», а еще мотоциклы  «Урал», «Днепр», «Юпитер», а так же китайские фарфоровые сервизы, гэдээровские фаянсовые унитазы и раковины, финскую мягкую мебель, чешский хрусталь и люстры, болгарскую косметику, австрийские шмотки и башмаки, вьетнамские циновки, монгольские ковры…   А сверх того,  в тех «закромах для избранных» была припасена еще и всякая дефицитная жранина: икра и крабы, сыровяленая колбаса и даже ненюханая буженина и… о, Боже мой, вяленая таранька, закатанная в консервные банки, а так же венгерское и болгарское лечо и помидоры с огурцами в безразмерных банках, грузинские алкогольные чудеса, всякие там  «Твиши» и «Киндзмараули», армянские коньяки «Юбилейный» и «Двин», чешская «Бехеревка», югославский «Виньяк»… 

Да, что там говорить,  вдали от простого, но не обделенного стяжательством пролетарского глаза, и неухоженных рабочих рук, горами и штабелями возлежали коробки конфет и шоколада (вот ведь написал и  задумался - неужели и конфеты были дефицитом? И тут же опомнился – были, были, были, еще как были…), и пиво в коробках, и конфетюр, и желе…

А шпроты? Банку этой подкопченной рыбки можно было подарить на день рождения, как сегодня томик Агаты Кристи!

А туалетная бумага? Когда ее «выбрасывали» просто в городской магазин, то счастливчики, перепоясанные низками рулонов, как революционные матросы пулеметными лентами, наполняли улицы моего родного Симферополя.

А все это можно было купить на том складе без очереди,  без записи и даже без справки, что ты передовик производства, честный, преданный и правильно понимающий политику Партии и Правительства товарищ-человек.

Имея почти потустороннюю возможность попасть в тот крошечный прообраз Светлого Будущего, тебе уже  не нужно было добиваться хорошего к себе расположения начальства и рекомендаций смертельно завидующего коллектива. Ты входил в тайные райские кущи с простым талоном, и спокойно удовлетворял свою нестерпимую жажду утолить дефицит. И пусть не весь советский народ, а исключительно избранные индивидуумы имели право заглянуть под своды тщательно, едва ли не так же, как и военные базы с тайным оружием,  охраняемые  магазинчики для избранных, но именно это несметное и запретное счастье было гордостью страны «… где так вольно дышит человек».

И именно об этом теперь забытом счастье сегодня рыдают, стенают и плачут, вздыхают, страдают и с тоской вспоминают  те, кто туда входил, как мы тогда в соседний магазин за буханкой хлеба и бутылкой «шмурдяка».

Мне довелось увидеть это «невиданное счастье» лишь однажды. Меня случайно туда прихватили как грузчика родственники моего старинного приятеля. Ведь я тогда не знал, что никогда более не увижу сие тайное заведение, потому что коммунистический дефицит  смела волна человеческого желания жить так,  как те самые малогероические генералы и партийные выскачки-неучи с образованием, полученным в партийных школах. Мне кажется, что там, в этих заведениях, учили и тому, как этими базами пользоваться да народ  дурить этапами строительства Светлого Завтра.

Попав на склад, от растерянности и полного изумления, я так за всю оставшуюся жизнь и не вспомнил, что покупали родственники моего приятеля. Не помню, хоть убей, так меня заела та чудовищная несправедливость и высочайший цинизм с фарисейством тех, кто нам талдычил про построение справедливого, демократичного… А сами!  Э-эх, ма! 

Теперь  мы живем в стране, окончательно победившей дефицит. (хотя сейчас – это уже не факт!) Сегодня в дефиците только один продукт – гривни, бабки, рубли, гроши, бабло, баксы, тугрики, а всего остального - вдосталь. Сколько хочешь.

Сегодня товара на прилавках магазинов, бутиков, лавок, лабазов, базаров, базарчиков, лотков, палаток, пассажей, супер-  и мегамаркетов значительно больше, чем имели все вместе взятые горе-вершители той страны, куда хотят вернуться страдальцы за прошлым. И купить тот товар может каждый, без всякого исключения: кто не пропил, не проел, не поленился, кому хватило смекалки, расторопности, молодости, наглости, вороватости, задора, состоятельных детей или внуков, любовников или мужей. Пошел и купил, без очереди и даже без талона, и живи, как когда-то они, циничномордые.

В нашем доме, как я уже говорил, кремовое, точнее цвета слоновой кости, дефицитное холодильное чудо с округлыми углами появилось случайно. Купили не по талону, не по очереди, не по блату, а с рук. Отца приятель, такой себе человяга, знаменитый симферопольский портной-закройщик, который до войны в Варшаве на Маршалковской содержал дорогое швейное ателье,  уезжал с семьей куда-то далеко, навсегда, то ли на родину своего отца – в Польшу, то ли на родину своего пра-прадеда - в Израиль, а может быть, и куда-нибудь туда, где нет и никогда не было этого проклятого дефицита.

Перед отъездом он решил избавиться от тяжелого холодильного наследия. Сошлись в цене, ударили по рукам, и тут чудо было включено и заурчало на нашей  веранде, как диковинный заморский зверь. Оно запело свои негромкие песенки, поддрыгиваясь  и пошатываясь после самовыключения. В его чреве что-то плескалось, журчало и…, через несколько минут на наших изумленных глазах - а перед холодильником сгрудилась вся наша немаленькая семья, на сверкающей стальной стенке морозильника, к нашему неописуемому изумлению, образовался иней.

Так это дефицитное чудо и прижилось в нашем просторном доме на бахчельской окраине города.               

«Петро, у тебе ж є підвал, такий холоднючий, такий величезний, а ти це маленьке електричне нещастя купив», – сказал папин брат,  приехавший к нам в гости из села Григорьевка, откуда когда-то давно, еще до моего рождения прибыла в Симферополь  вся наша родня.  Он долго стоял перед открытой дверкой холодильника, пристально рассматривая чрево диковинного устройства, потом осторожно, как стеклянный шкаф, закрыл и глубокомысленно сказал: «А якщо току в дротах не буде, чи війна, не дай Бог, почнеться, то тоді що?»

«Томаш, яка війна? - парировал мой отец, - «ти подивись, як тут влітку м`ясо замерзає! Борщ -  ледь не тиждень свіженький!

За обеденным столом дядя выловил из стакана кусочек льда, сунул в рот, раскусил, хмыкнул, и, вроде бы одобряя покупку,  сказал: «Ніколи у житті влітку льоду не куштував!»

Так в нашей семье был побежден и летний дефицит льда.

А я еще долго выносил на показ, на радость и зависть своим друзьям, соседям и одноклассникам среди жаркого крымского лета, снег из морозилки новенького, удивительного, первого в округе холодильного чуда по имени “Днепр”.

Собрание по организации встречи Леди Годивы

                            

В мой город 

проездом из Ковентри

Пребывает некая

Леди Годива

О Господи

Как же нам всем

Отыскать альтернативу

Или сгореть от стыда бедолаге

Или всем вместе погибнуть

В КрымЛаге

Ведь от нас

Отгорожено Черное море

А за каждым забором 

Нежится субстанция

По имени  Боров Боря

Которому неведомо

Что такое настоящее  горе

У таких

Почитателей жить по лжи

От пространственного словоблудия

Сдвинулись фазы полнолуния

И от корыта никогда

Не отлучается тот

Кто смотрит на нас

Как на никчемный скот

Но и наша жизнь

Не имеет ничего общего

С честью и честностью

В этом мире

Исключительно Сиятельный Мот

Имеют каждый день добрые вести

Ну просто круглый год

Но увы

Только у него

Хранятся ключи

От таинственной комнаты

Где спрятана

Каждого

Степень Верности

Там же

Какая-то Сволочь

Определяет уровень Преданности

Степень общенародного Счастья

И  всяческой интеллигентности

Но Вдохновитель давно

Не Человек

А обыкновенный жлоб

Что коротает чужой век

Спрятав глаза

За начальственный  лоб

Но именно он, считается

Определителем Исторических Вех

Первый заседатель:

Для встречи Жены

Достопочтенного сэра

Надо в Москве срубить

  Как можно больше бабла

И мой банк

Друзья

Для этого распахивает

Свои окна двери

Второй заседатель:

Товарищи-господа

Не имеет никакого значения

Для народа

Как выглядят улицы нашего города

Леди же просит за всех

И за тех

Кто жаждет обыкновенных утех

И кто коротает в бедности век

И за тех кто юн

И за тех кто сед…

Так что пусть поживет в моей

Скромной трехэтажной квартире

Третий заседатель:

Нельзя уважаемые превращать

Благородную леди Годиву

В везущую огромный воз

Кобылу

Определим кому нужен

Максимальный успех

Проголосуем

Кому она подарит

Свои европейские связи

Смекалку и силу

А мы для нее распахнем

Лечебные сакские грязи…

Четвертый заседатель:

Господа

Кому нужен ваш бизнес интерес

Я например пекусь

О возведении позолоченного сортира...

Пятый заседатель:

Сограждане!

Как же так

Мы же должны заботиться

О строительстве

Абсолютно нового мира

Где нет  ни богатых

Ни бедных

А у самых достойных

Заразительный смех

И отсутствует

Прикарманенное чувство силы…

  Шестой заседатель:

Предлагаю уровнять всех

Пусть все и будут счастливы

Как в нашем зоопарке

Валдайские гориллы

  Седьмой заседатель:

  Нет! Нет! И нет!

  Это уж слишком смелое предложение

Создается впечатление,

Что среди нас и достойных-то нет

Да свет и не видывал

Чтобы поголовно всех

Облагодетельствовала

Справедливости Лира

Надо среди нас отыскать

И назначить председателем

Под проект

Под названием «Леди Годива»

Нашего

Пусть не настоящего

Но всеобщего кумира

Восьмой заседатель:

А я предлагая взвесить общий Грех

И со средним греховным показателем

Торжественно обратиться

К пребывающей леди

Жене достопочтенного

Заморского Сэра

Милая

Ну зачем вам вся это вечность

Это же просто смех –

Ваше креативное желание

Демонстрировать престарелое тело

Вы же можете не вставая

Из-за шикарного обеденного стола

И поглаживая нами Вам

Подаренный соболиный мех

Договориться

О некотором послаблении тирании…

От автор:

Все сказаны в этой истории слова

Мой город ослеп в одночасье

Побелев от стыда

И посрамленная тихо сгинула

Леди Годива