Брат мой - враг мой
Брат мой, еще вчера брат, а ныне враг мой –
лютый и безумный, утонувший во лжи и жестокости, что с тобой…? Неужели миллионы и миллионы еще вчера братьев,
могут в одночасье стать таким врагами, что их надо убивать миллионами? Я не оговорился,
миллионы… А что потом? Мы вновь станем братьями?
Когда-то,
совершенно случайно я познакомился с человеком, который 20 лет просидел
в Магадане, в самых лютых лагерях. В советских лагерях… СМЕРТИ. Он погибал от чахотки
и зашел в гараж, моего друга, едва не в самом центре Севастополя. Рядом,
кажется, что в соседнем доме, жила когда-то его покойная мама, вдова боевого
офицера-фронтовика, а теперь сестра, но она его не пускала в квартиру из-за
болезни и он ночевал в сарае, когда уходил из опостылевшей больницы. Вот и на
этот раз, сбежал, чтобы выпить чарку-другую, он нашел и закрытую наглухо
квартиру и сарай и на замке.
В те времена быть пойманным в городе с початой бутылкой, а тем более отхлебывающим
зелье, означало верный привод в милицию и почти верные 15 суток, что для него
означало почти верную смерть – жизнь в нем уже еле теплилась.
На бутылку деньги нашлись – на закуску нет,
вот и занесла его нелегкая в гараж моего друга. Едой мы поделились, а водка
была своя, мы ведь тоже принимали «на грудь» по какому-то поводу. Помаленьку разговорились.
И неожиданно, сбивчиво он начал рассказывать о своей непутевой жизни.
Из все еще разрушенного, послевоенного
Севастополя, только-только вырастающего из бесконечных руин, его призвали в
армию и попал он, горемычный, а те самые войска НКВД, что охраняли лагеря. Это
должно было быть подрастающее поколение цепных псов ГУЛАГа – родственники подсобили,
чтобы забрали его в армию, где полегче служить. Вот и попал.
Послали на специальные курсы познавать
науку ненавидеть, стрелять в живых не раздумывая, посылали на облавы вначале на
собак-кошек, а потом и на людей. Время лихое было – врагами народа был почти
весь народ: кто в оккупацию попал, и мыкался несколько лет, пусть и по своей воле, но с
гитлеровцами якшался. Это ничего, что выхода не было и надо было спасать-беречь детей,
родных, близких, вначале от одних лютых, потом от других.
Впрочем, в те времена люд был не только
безвинный, чего там «огород городить», "горбатого клеить", разный: кто в дезертиры подался и давно и недавно, кто
промышлял разбоем, кто с клеймом «власовца», а кто «бандеровца» тырился па лесам-горам-задворкам,
кто был настоящим казаком донским-кубанским, но недобитым почти поголовно сталинским
режимом сразу после войны, а кто и просто от страха бегал-прятался от власти.
Живыми этих… старались не брать – не только
не ругали, а хвалили за это. А курсантов так еще и поощряли… так между лекциями
и усиленным навязыванием мысли «убей врага – он не человек! Кто бы не был. Сказали
убить – убей!»
Случайно, вовсе и не нарочно, поругался с
начальством, попался на самоволке и пошло-поехало. Опомнился замкомвзвода
охраны в лагере чуть южнее Магадана – в Аяне.
В первую же лютую зиму, лагерь опустел, кто
не замерз –дострелили, ну кто будет квелого слабака ждать на 50 градусном
морозе, а кто от болезни не умер – добили – прикладом, издевательством, морозом,
непосильным трудом. А чтоб чтоб не мучился можно было и пристрелить… Это очень
даже гуманно.
Вот тут-то и понял мой знакомый, что уже
привык, понял, осознал, что они и правда не люди – а раз так, то что его
жалеть, смотреть как он мучается, страдает – проще убить. Бац – и все! Враг!!!
«Я,» - сказал он – «ближе к весне понял,
что они, эти тысячи заключенных, как стадо животных, овец, коров, а может и
крыс, что во время войны воровали у нас последнюю крошку, все на одно лицо.
Все, без исключения…»
Через полтора года отправили бедолагу на
офицерские курсы в Хабаровск. Вот тут-то он и вляпался. И по глупости. У одного
начальника взял небольшой, меньше напёрстка, слиток золота на продажу…Тот сам и
предложил. А когда сказал его имя на допросе, так били почти до смерти – за клевету…
Спасибо не шлёпнули, отменили смертную
казнь, впрочем, если честно, он не знал, почему не убили. А осенью, мой
чахоточный визави, для всякого охранника, всякого конвойного уже был серой, на одно
лицо, на одну звериную, серую морду «врага народа- бандеровца, власовца, казака…».
«Вот уж, когда я вспомнил, ту жуткую, лютую,
энкавэдэшную, зверинную науку не видеть в зэке, во враге, пусть даже назначенном…,
человека. Вспомнил и помнил и до самой смерти помнить буду…» - сказал он.
Тяжело, болезненно вздохнул, закашлялся, не спеша допил из горла поллитровку «Столичной»
и не прощаясь ушел навсегда…
И я бы, может быть и не вспомнил этой
истории, если бы не мрачные всполохи войны посреди мира с назначенными врагами…
