Четвероногий мститель

 Он  оказался на борту одесского траулера «Львов» по приговору женского комитета рыбоперерабатывающей базы «Восток». На огромном океанском судне, которое выпускает рыбные консервы, работают едва  не  двести морячек, работниц рыбного цеха. Так вот, какой-то гад научил проворного зверька сдергивать с женщин трусики. Представьте себе зрелище: вдоль движущейся линии транспортера, по которой течет ручей еще живой рыбы, стоят сортировщицы в резиновых сапогах и фартуках, а к ним подкрадывается зверь величиной с добрую дворнягу и молниеносно сдергивает из-под холщовой юбки до самых коленок интимный предмет нижнего бельишка.

Долго терпели эти проделки девчата-морячки, принявшие мохнатого квартиранта со всей душой и женской жалостью с другого судна,  но в один прекрасный момент, когда количество пострадавших перевалило за половину  женской части экипажа, он был объявлен вне судового закона. По радио на весь промысел, передали объявление с просьбой взять на поруки распущенное животное. Хотя «ночной телефон» разнес эту весть задолго до официального объявления приговора,  для многих экипажей проказник был уже желанным. Конкурс выиграл рыбоморозильный траулер «Львов».

Звали виновника, как и положено моряку-обезьянке, Яшкой. И просто и незатейливо. Это был самец, кажется из породы зеленых мартышек, вот только кто и когда привез это существо на промысел, где траулеры многие годы работают без захода в порт, было неизвестно. Впрочем, я не прав, каждые шесть-семь месяцев суда заходят в один из близлежащих портов для межрейсового  ремонта, но Яшке не было позволено и это. Экипаж улетал домой, а мартышку переправляли на другое судно. У него не было никаких документов, а значит, ступить на землю, ему было не суждено. Он был вечным моряком.

На траулере «Львов» он без особых проблем прижился, и с легкой руки боцмана, который сразу же стал ему и отцом и старшим братом, его стали называть уважительно и с почтением Яковом. Теперь весь промысел, а это три десятка судов только черноморских, если хотел поинтересоваться жизнью или здоровьем четвероногого моряка, спрашивали по радиотелефону: «Ну, как там поживает Яков Львович?».

 Нельзя сказать, что он был обузой для экипажа, хотя и доставлял массу хлопот. Ну, да, у него на судне были враги, которых он не любил, и они ему отвечали тем же. Но большинство моряков души в нем  не чаяли, и это было взаимно. С ним, забывали моряки про тоска по дому, а монотонные и однообразные часы досуга проходили весело, радостно. Он был хоть и шкодливым и беспокойным, но забавным и умным зверьком: спать на ночь укладывался или в каюте боцмана или на бушлате капитана, на ходовом мостике. А днем  мог перекемарить где угодно. Но обедал со всеми за обеденным столом в столовой, при этом страшно уважал шеф-повара Людмилу, которой в первый же день пребывания на судне попытался стянуть трусики, но был наказан, и после этого, к удивлению всех, они стали близкими друзьями.

Экипаж шутил – подлизывается, чтобы быть ближе к камбузу. Но их нежные взаимоотношения ни для кого не были тайной. Он подходил к камбузу, а входить туда, ему было категорически запрещено, и громко стучал, сопровождая стук пронзительными криками. Людмила выходила, он запрыгивал к ней на руки, и они обнимались. При этом ему нужна была скорее ее нежность, чем лакомый кусочек. Заглядывал он  на камбуз почти всегда после сытного обеда или в редких случаях, когда пекли пироги с яблоками или яблочным повидлом. Это было его любимое лакомство. Если спросить у моряков с чем печь пироги, то все  хором кричали: «С яблоками для Якова!».

 Пирогами он наедался так, что засыпал прямо в столовой на большом диване, и, пока спал, весь экипаж ходил на цыпочках, не гремел, как обычно посудой, и разговаривал вполголоса. А нарушителя стыдили: «Ты что, не видишь, Яков спит!».

На промысел Центрально-Восточной Атлантики, это у берегов Африки, где-то между Марокко и Сенегалом, я попал уже не моряком, как многие годы до этого, а журналистом, собственным корреспондентом радиопрограммы «Для тех, кто в море». И когда  первый раз поднялся на борт одесского траулера «Львов», то опрометчиво достал свой репортерский магнитофон, и тут же лишился микрофона. Яшка  так проворно выдернул его с корнем, что только обрывки проводов да сам магнитофон остались в моих руках. Окружившие меня матросы с напускной серьезностью, а точнее, еле сдерживаясь от смеха, посоветовали за обезьяной по мачтам и надстройкам не бегать, все равно не поймать, а срочно звать на помощь боцмана Михалыча.

Пришлось послушать совета. Боцман поднялся на палубу с бананом и плеткой, поднял голову к злодею, сидящему на мачте  высоко над палубой, и крикнул: «Яков, выбирай или банан, или плетка?».

И что тут началось. Яшка начал высоко подпрыгивать над реей мачты, кусать микрофон и страшно кричать. Зверек точно не мог выбрать – быть битым или вернуть блестящую игрушку. В конце концов, микрофон мне вернули. Судовой радист, прыснув от смеха, и отправился паять оборванные провода, а Яков, с опаской спрятавшись за боцмана, с наслаждением уплетал банан. 

К следующему утру об этом происшествии уже знали на всех судах от мыса Кап-Блан до Зеленого Мыса. А это миль триста-четыреста, если не поболе. Начальник промысла, Юрий Агафонов,  на утренней радиопланерке, это когда капитаны судов собираются каждый на своем судне в радиорубке,   и  докладывают, как работают экипажи и где находится судно, очень серьезным тоном спросил, вернул ли Яков Львович залетному журналисту микрофон. Представляю, как ржал промысел.

Но самым выдающийся «подвиг» Яков совершил в один из последних дней моего пребывания на «Львове».

Все суда  Черноморских портов Одессы, Севастополя, Керчи и Новороссийска всегда держались, вместе: обменивались информацией, кто, где «надыбал грибное место», то есть косяки рыбы.  Моряки помогали,  кто чем мог, если что-то ломалось, или делились тем, чего не хватало, а вот моряки траулеров из грузинского порта Поти всегда работали особняком. Как обычно, не шатко не валко, но в гордом молчании и одиночестве. Впрочем, это не мешало им появляться на самых рыбных местах, куда их никто не звал. Они ни с кем никакой информацией не делились, но уж если у них что-то не работало, то по указанию начальства кто-то должен был отдать последнее, припрятанное для  поломок  на родном судне. Так мало того, в приказном порядке, заставят переправить специалиста для наладки, потому что у них, видите ли, план трещит по швам.

Можно подумать, что на других траулерах, этот долбанный план, Бог морей и океанов выполняет.

В общем, спеси, заносчивости у рыбаков, из славного порта Поти, было хоть отбавляй. Нелюбовь к экипажам грузинских судов – это вовсе и неприязнь, к грузинским рыбаками, а пренебрежительное отношения к пижону.  Ну, вроде бы как не за что, но уж больно хочется сказать что-то обидное.

Так вот, рыбаки траулера «Кабулети» были настоящими пижонами, фраерами.

Но особенно отношение к потийцам испортилось, когда им ни с того ни с сего дали «добро» на внеплановый заход на Канары в порт Лас-Пальмас за скоропортящимися продуктами для всех экипажей этого района. На рыбацком жаргоне –  «за скоропортом», то есть за фруктами, овощами и другой вкусной земной снедью. Этакий, блатной заход-поощрение за плохую работу, но с пивком, недорогим, но замечательным вином, с вожделенными магазинами с «колониальным» товаром и любованием местными достопримечательностями и жгучими испанскими женщинами. Это, скорее, заход для  передовиков производства, чем для лентяев.

Через неделю потийцы явились на промысел, и им предстояло раздать почту и скоропортящийся груз страждущим и тяжело работающим.

 «Львов» стоял под разгрузкой у левого борта транспортного рефрижератора «Дон», а к правому борту заходил на швартовку траулер «Кабулети».

Все как обычно: «Команде по швартовому расписанию стоять! Лево руля, «троечку» вперед, право руля, малый назад, машины, стоп! Отдать швартовы!».

Из-за кормовой надстройки «Дона» появился ржавый, помятый нос траулера, полетели выброски, потом матросы подтащили швартовые концы, и мы увидели красавца капитана грузинского траулера. Ну, пижон и есть пижон. Он швартовался здесь, в океане, как написано в учебниках про настоящие океанские лайнеры, - в белоснежном капитанском мундире со сверкающими золотом погонами, в огромной мице-аэродроме, с таким же сверкающим «крабом» – капитанской  кокардой  ровно вполовину фуражки.

Даже по самым большим пижонским меркам это было занадто! А уж  по морским, а тем более рыбацким, когда  каждую неделю корабли проводят две-три, а то и больше швартовок, ну, просто сверх наглость.

И тут на планшир капитанского мостика, изящно выпрыгнуло пушистое чудо и вовсе не совместимое с морем. Это был белоснежный кот какого-то диковинного то ли ангорского, то ли персидского происхождения. Котик сел на краешек планшира, рядышком с  великоносым капитаном и принялся умываться.

Это уже был вызов всему морскому братству. Мы ведь прекрасно понимали, что и эта, с иголочки, белоснежная форма капитана, и упитанный, избалованный кот, на фоне бесконечно тяжелой и монотонной работы морского братства, въедливых и опостылевших рыбных запахов, ржавых и обшарпанных от долгого пребывания в океане и непосильной эксплуатации не только техники, но и людей.., издевка, над нами, пахарями моря. Мы должны были прочувствовать и прочувствовали, как работают, кто они, рыбаки «славного порта Поти», и кто такие мы, рабы промысла.

Они были аристократы океана, романтики, а мы холопы, мужики, простые работяги этого замурзанного мира. И самое страшное, мы никак не могли, достойно ответить на это вызов – «злодеи» привезли нам не только пресловутый скоропорт, но и долгожданную почту, весточку из далекого дома. Целых два мешка писем.

И вдруг, мы все услышали страшный визг. Яшка, дорогой наш Яков Львович,  со страшным криком, разогнавшись, как реактивный, перелетает через пропасть между двумя бортами, где с грохотом, оглушительным скрипом и чудовищными всплесками океан  пытается взорвать огромные надувные кранцы, закрепленные так, чтобы не разбить друг о друга транспорт «Дон» и траулер «Львов». Потом с такими же воплями, в три прыжка, перескакивает палубу «Дона». Перепрыгивает с борта «Дона» на  «Кабулети», взлетает на капитанский мостик, прямо из-под капитанского носа, выхватывает белоснежное кошачье чудо, и так же проворно возвращается на «Дон».

 Красавец-капитан, занятый, скорее, самолюбованием, чем швартовкой, не успел и глазом моргнуть, как умыкнули гордость.

Все произошло так молниеносно, что все находящиеся на палубах судов, связанных в один рукотворный океанический остров, успели разве что вскрикнуть. Если до того кричал только Яшка, то когда он перелетал назад, кричали уже двое: виновник происшествия из рода зеленых мартышек и белоснежное облако из рода диковинных длинношерстных котов.

А потом мы стали свидетелями картины, достойную описанию любовных сцен великого Боккаччо. Яков, забравшись на верхушку грузового портала «Дона», принялся самым паскудным образом заниматься любовью с котиком. Все, кроме экипажа грузинского траулера, попадали от хохота. Откуда-то из трюмов и надстроек выбегали новые и новые зрители, одни подавали советы, кричали, вытирая слезы, другие, упав на палубу, дрыгали ногами, третьи сдержанно возмущались...

Вот это и была месть за все наши обиды! Наказание за морское пижонство!

Яшка, наш четвероногий друг и коллега, дорогой наш и любимый, Яков Львович, видимо, испытал те же чувства, что и все мы. Он не смог вытерпеть этого унизительного и необоснованного превосходства.

Увы, и мы были наказаны в тот день – экипаж остался без писем, а бананы с апельсинами и прочими яствами растаяли в голубой океанской дымке. Траулер «Кабулети», забрав пострадавшего, поспешно отдал швартовы и на несколько дней исчез и с горизонта, и из радиоэфира.

Но как весело и споро работалось в тот день рыбакам!  

Думаю, вы представляете, каким именинником был наш четвероногий мститель, какие дары и подношения были ему уготовлены.

Город моего детства

Я родился на окраине Симферополя – маленького, южного суетливого городка, пропахшего степной пылью, пряностями и, теперь уже забытыми и никому не известными, травами, фруктами и овощами.

Мое детство. Ласковые,  добрые руки Матери; сильные, мозолистые руки Отца; шершавый, горячий язык моего первого и лучшего друга – лукавого лохматого дворового пса Трезора.

Наш старый двор и дом, и огромный орех, на котором я познал, к неудовольствию моей Матушки, радость трехмерного мира. С тех пор двухмерный оказался для меня плоским и скучным. На  всю жизнь. Навсегда.

За хозяйственным двором был огород и маленький сад – мир зелени, мир радости и удивительных открытий, мир игр и первой любви к земле.

 Гигантский сенной Сарай – вселенная неопознанных шорохов и тайн, страна огромных жужжащих синих Шмелей, оглушительно скребущихся внутри толстых досок-стен. Не без страха можно было приставить ухо к шершавой, грубой, неструганой доске и послушать шмелиные песни.

Коровник – теплое пристанище самого главного существа нашего дома – кормилицы семьи коровы-буренки. Царство таинственного появления на свет огромных,  мычащих, пучеглазых телят. Источник едких и сладких запахов – навоза, прелой соломы, ароматного крымского сена, парного молока, молозива…

Чердак – королевство вурдалаков и ведьм, пугающего прикосновения паутины и перехватывающего дыхание запаха неземной пыли – прибежище всего черного и зловещего.

Крыша – пункт пристального наблюдения за окружающей местностью, пространство  испытания страхом. Ах, сколько тайн я открыл с крыши нашего дома, сколько дней своего детства я провел на теплой, красной замечательной черепице-марсельке, что долгие десятилетия укрывала нашу обитель.

Подвал – там должен хорониться Харон, хранитель Аида, но в глубине дома, в подполье, среди запаха мышей и сырости, никогда не было страшно. Это было королевство бочек, ларей, картошки, буряка-свеклы, редьки, моркови, кадок  с квашеной капустой, солеными огурцами, моченными яблоками… В темной утробе нашего большого дома томилась стройными рядами, взводами, ротами в ожидании своей участи армия бутылей, банок, баночек, пузырьков, бутылок, заполненных всем, чем только можно поразить воображение случайных гостей, и удовлетворить самый изысканный вкус прошеных друзей и родственников.

На долгих четыре месяца главнокомандующим в нашем доме становилась матушка, а штаб-квартира семьи перемещалась в летнюю кухню, где чуть не круглые сутки что-то варилось, тушилось, парилось, булькало, шкварчало, жарилось, коптилось, топилось, томилось... Из кухни плоды кулинарного искусства отправлялись в тот самый подвал, и долгие-долгие месяцы слякотной осени, капризной зимы -  то ли все еще осени, то ли уже весны, и яростной, светлой и яркой весны, извлекаемые на свет Божий соления и сладости, варенья и джемы, приправы и соусы, окорока и тушенки, наливки и настойки становились предметом гордости семьи  и украшением стола. Все эти несметные яства могли  потрясти самых изысканных и привередливых гурманов.

Матушка очень любила цветы, и летом наш  двор у дома, отделенный от всей остальной земли высоким деревянным забором, превращался в настоящие, буйствующие цветами и разнотравьем Джунгли, где можно было спрятаться и превратиться в ковбоя, индейца, золотоискателя, путешественника…

Перешагнув через деревянную калитку, прямо из джунглей  попадаешь в мир села, мир, едва  ли похожий на безликий и скучный городской двор –  на сельское подворье, в котором  вечно кудахчут куры-несушки, суетятся цыплята, всхлипывая, грохочут индюки, крякают утки… И над всем этим царством задорно и звонко оповещал окрестности о своем величии белоснежный, большой, с вычурным элегантным хвостом, ужасно важный, с неправдоподобно огромным красным королевским гребнем, жизнерадостный петух - хозяин двора: ккук-ка-рре-ку!

Улица – манящая, ничейная территория, где есть все, чего нет в твоем дворе. Русло речушки,  впадающей в океан Вселенной.

Школьный сад – Шервудский лес моего детства, страна Робин Гуда и его друзей.

Дикая, вольная, необъятная прерия – заброшенная розовая плантация, тогда на самом краешке города, переходящая в беспредельную пойму Малого Салгира. Там были и болота, и травы выше моего роста, и развалины каких-то строений, как разрушенные дома первопоселенцев Дикого Запада… Да что там – на реке стояла заброшенная водяная мельница, и настоящий водопад, что низвергался в небольшое озерцо. А вокруг бродили опасные племена враждебных индейцев – стайки пацанов с Красной горки, Сергеевки, Чокурчи, Бор-Чокрака, Старого города, вокзала, Нахаловки…

Мир детства моего. На месте розовой плантации давным-давно жилые дома – блеклые близняшки-хрущевки и обшарпанный Дворец Культуры Профсоюзов. Там, где колыхалось бесконечное зеленое море разнотравья – Гагаринский парк.

От всей Вселенной Моего Детства остался один орех -  некогда грандиозное, величиной, как мне казалось, с секвойю, а теперь маленькое и грустное дерево, зажатое с трех сторон многоэтажками-великанами, а с четвертой -  моей старенькой, слегка причепурившейся, школой, что учила меня уму-разуму, а теперь обворовала сама себя на тот самый разбойный лес, превратившийся в  лысины спортивных площадок. Впрочем, где нынче отыскать в городской сутолоке, среди бесконечных запретов и страхов Города, таинственный лес, или хотя бы клочок прерии? Как уберечь детвору от снующих со страшной скоростью, ошалелых и вездесущих автомобилей и их обезличенных наездников без головы и сердца?

Самым обыденным средством передвижения моего детства были трамваи. Старенькие, симпатичные стальные жители моего детства -  то ли шведские, то ли бельгийские -  трамваи бороздили мой город, наполняя его скрипом и стоном, и стуком, и звонким призывом: трам-трам, та-ра-рам.

Из центра города в нашу сторону, на Бахчель и выше, выше, на верхотуру Красной горки, ходил Трамвай №2. Его можно было догнать, вскочить на подножку и мчаться. Да-да, мчаться – понятие скорости тоже изменилось за эти годы. Мы мчались навстречу неизвестности под восторженные взгляды одноклассниц и неодобрительные - взрослых. Ах, как замечательно выглядели эти городские корабли. Особенно Первый Номер, взбиравшийся на горку улицы Ленина, бывшей Лазаревской. Он, состоящий ровно из одного вагончика, был произведением искусства. Вагончик скорее напоминал перемещающуюся этажерку с вычурной крышей, чем стеклянно-стальное средство передвижения. Даже голос этого чуда отличался от сигналов его двухвагонных собратьев – двоек, троек и четверок. Он был тоньше, звонче и мелодичней.

Как много прошлой прелести потерял мой город, когда с его улиц исчезли эти симпатичные создания.

Все в детстве не так: другие мерки и мерила, другие ценности, другое восприятие пространства, радости... никогда в моей жизни не будет больше таких ярких и восторженных праздников.

Новый год: пацаном до двенадцати ночи я не дотягивал и рано засыпал, но утром ни свет ни заря, набрав в карманы пшеницы, отправлялся вместе с братьями поздравлять родственников. Дядюшки, тетушки ждали нас, добро улыбались, а мы пели:

А в полі, в полі сам Господь ходив,

Діва Марія їсти носила,

Їсти носила, Бога просила,

Щоб Бог уродив

жито-пшеницю,

Жито-пшеницю, всяку пашницю...

Сію-вію-посіваю

З новим роком вас вітаю...

Потом нас одаривали и угощали, и мы шли в другой дом, к другим родственникам, и  снова пели, и снова нас одаривали...  пропустить, забыть кого-то было запрещено. Это была страшная обида.

И сыпалась пшеница в память о моих древних предках. Это  было языческое священнодействие. Так было много лет, много веков до нас, но так уже не будет никогда.

Рождество, или, точнее, Різдво – праздник рождения, появления на свет обыкновенного мальчика, таинственным образом превратившегося в Бога.

Вечером в сочельник с большим белым платком, связанным уголками крест-накрест, с уложенной внутрь тарелкой, наполненной священной кутьей, я обязательно отправлялся к своей крестной маме - тетушке Рузе. В ее доме громко тикали настенные часы, горели свечи, мигала лампадка, а тетушка, стоя на коленях, молилась, и я становился рядом… А потом меня угощали, и я уходил в ночь...

Рождество – самый запретный праздник моего детства, праздник, о котором нельзя было рассказывать ни в школе, ни друзьям.

Восьмое марта – первый праздник весны и первых цветов, подаренных самой  любимой и самой красивой девочке. Первый, робкий букетик белых подснежников…

Пасха – праздник чудеснейшего Воскресения, превращения страшного несчастья в щемящую радость. Я не помню, чтобы в этот день было пасмурно, или шел дождь. Это был праздник солнца и кулинарного искусства.

Стол ломился от лакомств, блюд и  деликатесов, простых и диковинных: холодец, салат мясной, салат рыбный, жаркое, индейка с яблоками, рыба жареная, фаршмак, селедка керченская под шубой, селедка норвежская-атлантическая под яблоками, заливное из рыбы, копченая королевская рыба-осетрина, царь-балык из белуги, камбала-калкан, тушеная в томатном соусе с луком ... и, конечно же, пасха творожная, куличи, политые сбитыми белками и посыпанные крашеным пшеном: большие и маленькие, огромные и крошечные, писанки и море крашенок, крашеных в отваре из ореховых листьев и луковой шелухи…

Собирались гости, сидели долго, до глубокой ночи – шутили, смеялись, пели песни. Самые низкие голоса – отца и дяди Николая, самые высокие – матушки  и тети Рузи:

..Ганна воду, воду несе,

А Роман воли пасе-е-е…

Я засыпал под звонкое украинское песнопение, улетающее в ночь, в бархатную, еще прохладную, но уже обещающую духоту южного лета.

Троица – удивительный праздник, напоминающий, что все люди от земли, от степи, от поля. Добрый праздник, переполненный запахами душистых, свежесорваных трав – чабреца, душицы, мяты, парного молока с полынной горчинкой. Праздник изначального степного простора, воли необузданной, бесконечной. Праздник моих предков, любивших степь до беспамятства, и всегда, из глубины веков, бывших частью этой степи.

 На Троицу мы всей семьей уезжали в село Аджи-Ибрам, расположенного невдалеке от Симферополя, – к  тете Насте, маминой сестре, и дяде Алексею, ее мужу. Их небольшой домик, примостившийся у северного склона глубокой балки, был для меня связующим звеном с предками.

Даже сейчас я могу закрыть глаза и увидеть, как колышется зеленое, с сединками ковыля, бесконечное море степи.

Горсть земли моей, горсть тоски моей, мир детства моего, под бездонным, оглушительно синим и прекрасным небом благословенного Крыма.

Здравствуй, чужая милая

 

Первый и последний раз я видел его в Севастополе. Почему так – спросите вы? Ну не был я почитателем его голоса, его таланта. Я был из другой эпохи, из другого мировосприятия. Мне бы песню возле костра, под треск углей и простенькие гитарные аккорды послушать, или битлов  на всю катушку, во всю дурь врубить, так чтобы соседи стенку крушить начали, а он…

Известный советский певец, мэтр эстрады, участник войны, орденоносный Николай Щукин со своими романсами и популярными песнями должен был выступать в Матросском клубе, что громоздится в самом центре города на площади Ушакова.

Несколько дней кряду я равнодушно скользил глазами по многочисленным афишам, расклеенным по всему городу, с портретом уже далеко немолодого, лысеющего певца – ну какое мне дело до артиста чье время прошло безвозвратно и его гастролей в город-герой.

Тогда с благоговением и восторгом ходили на звездного, почти юного Муслима Магомаева. Как говорил мой друг Генка Шнайдер: «Слушая Муслима,  девчонки кипятком писают!» В те годы уже гремели другие кумиры,  иные имена –  Лещенко, Хиль, Мулерман, Ободзинский... На их концерты собирались толпами, стадионами. Билеты скупали задолго до гастролей, в бесконечных очередях, к встречам с ними готовились, о них говорили, а тут какой-то давно отправленный в тираж…

Однако приятель на мое замечание про «уже далеко не молодого Щукина и его теперь уже никому ненужное творчество» едко заметил: «А ты сходи на концерт, послушай, а уж потом будешь ехидничать».

Не стал я возражать, и через пару дней из праздного любопытства отправился концерт. И тут выяснилось, что попасть на Щукина не так-то и просто – аншлаг. От неожиданности я как-то сразу не сообразил, что за фанаты в таком невероятном количестве пришли услышать своего кумира: кассы были наглухо закрыты, хотя и стояла приличная очередь, а вокруг то и дело кто-то отчаянно, почти истерично кричал: «У кого есть лишний билетик?! Билетик! Билетик..!»

И только когда случайно с рук мне достался билет чуть не на последний ряд балкона, я успокоился и понял – меня окружают не просто немолодые, а старенькие почитатели творчества народного артиста. Это были в основном благообразные бабульки, кто с палочкой, а кто и с костылем, кто-то с внучками или далеко не молодыми дочерьми, соседками… Кого-то прикатили и в инвалидной коляске…

Было такое впечатление, что я попал на собрание ветеранов или, в те времена знаменитую, очередь за дефицитными продуктами для участников войны и персональных пенсионеров.

Но даже в душе ехидничать у меня уже язык бы не повернулся – так трогательно держали они тоненькие, недорогие букетики цветов, может быть купленные за последние деньги с крошечных пенсий. Как искрились их восторженные, подслеповатые глаза, как тщательно они поправляли свои давным-давно не модные, безнадежно устаревшие, поношенные кофточки и платья, беленькие, безукоризненно накрахмаленные и наутюженные воротнички. Все на этих бабульках и старичках было так тщательно выстирано и выглажено, что их можно было отправить на прием и к английской королеве…   А как румянились испещренные морщинами от переживаний и прожитых лет щеки? А маникюр? А древние парусиновые босоножки, напомаженные зубным порошком, а туфельки лодочки из давних, довоенных бабушкиных шухлядов и сундуков..? Да, что там бабушкиных  – это молодо-зелено, скорее прабабушкиных!

Он вышел на сцену, сильно прихрамывая, почти припадая на одну ногу и зал взорвался. Такими искренними аплодисментами я уверен не одаривали даже проникновенно душевную Майю Кристалинскую, даже непостижимо романтичную Эдиту Пьеху…

Теперь, прожив долгую и далеко не однообразную жизнь, я могу с уверенностью  сказать, так хлопали только Щукину, так, наверное, хлопали только красным вождям в далекие времена искренней веры в Светлое Будущее.

Они, Его поклонники, тащились в прямом смысле, едва волоча ноги, через весь зал, чтобы взглянуть ему в глаза, протянуть, передать из рук в руки, три крошечных ромашки, букетик чайных роз, сорванных со своей клумбы у старенького домика, где-нибудь в глубине Корабельной стороны на какой-нибудь Третьей Линии Бомбор, или Пластунской   улицы… . Они несли ему открытки, альбомчики, тетрадки, скорее всего с дневниками и признаниями в любви, стихами и поэмами – он принимал подарки, размашисто ставил автографы на билетиках, своих портретах, фотографиях, внимательно слушал их проникновенные слова, целовал их старые, почти восковые, натруженные руки…

Так длилось долго, казалось бесконечно и когда, наконец, иссяк поток почитательниц, а сцена была завалена цветами он вдруг выпрямился, кивнул головой и аккомпаниатор грохнул своими гибкими пальцами по клавишам рояля и, наклонившись в зал Щукин запел:

Здравствуй чужая милая

Та, что была моей..

       Зал внезапно, как по команде затих, наступила гробовая тишина. Мне показалось, что все как один, весь зал, все его слушательницы и слушатели, ожидали именно этой песни, этих слов…

Кончилось одиночество

И на глазах слеза

Поцеловать мне хочется

Дочки твоей глаза…

Я никогда больше, не до и не после того вечера, не видел, чтобы столько людей рыдали навзрыд, всхлипывая и размазывая едва подведенные глаза и накрашенные дешевенькой помадой губы, не стесняясь и не прячась – они плакали за своей неудавшейся молодостью, несчастной, искалеченной голодом, лишениями, бесконечной работой без отпуска и выходных, не случившейся жизнью..  Они плакали за не удавшейся любовью, не родившимися или воспитанными в одиночку детьми… Они рыдали за своей искалеченной судьбой, за ушедшей жизнью, что пролетела, как скорый поезд мимо маленького полустанка, где он никогда и не должен был останавливаться…

Прошло много лет. Судьба распорядилась так, что я стал моряком, обошел полмира, хлебнул и соли морской, и тоски по дому, жил больше в чопорном, праздничном Севастополе, чем в родном, любимом и расхристанном Симферополе. Однажды после дальних и долгих странствий заехал домой, встретился с друзьями. Решили, как тогда говорили, прошвырнуться по городу. Было достаточно поздно и уже стемнело. А центр-то нашего города тогда не так ярко освещался, как нынче, но еще светились витрины знаменитой «девятки» – гастронома № 9 и ярко выпячивались в черноте надвигающейся ночи огромные окна-ветрины, еще того, еще «живого» ресторана «Астория».

Теперь от всей этой старой-престарой красоты вычурного дома, остались руины, как после страшной войны. Сбереглась лишь лицевая, передняя стенка-фасад с теми самыми прибамбасами и выкрутасами былых строителей и архитекторов на что неспособны нынешние. Все остальное здание кануло в Лету. Укрепленная замысловатой металлической конструкцией, стенка в три этажа вот уже несколько лет пугает прохожих своей зыбкостью и пустыми проемами окон и дверей теперь ведущих в никуда.

Окна первого этажа, точнее глазницы и дверной проем с шелковыми занавесками, когда-то скрывали от любопытных посетителей самого презентабельного и роскошного симферопольского ресторана.

Здесь в «Астории» играли известные всему городу музыканты – Аркаша, Илья Бакши,  иногда сюда заглядывал и лучший из лучших ресторанных скрипачей Борис Григорьевич Мардер. О, а какие здесь пели песни, а как танцевали? Как шаркали настоящий вальс..? А танго? А фокстрот? А какие здесь подавали котлеты «по-киевски», а цыплят «табака»..? Вспомнишь – заплачешь, представишь – слюнки потекут! 

 И всегда, во все времена в эту ресторацию не так-то легко было и попасть – разве что по-блату, по рекомендации, по приглашению, на семейное или какое иное торжество за месяц вперед на заказ, но опять же, по личной договорённости. А публика какая собиралась? Уму непостижимо…

Так вот, идем мы с друзьями  по улице и неожиданно видим, что у «Астории» клубится небольшая, но странная толпа – какие-то старушки, парочка дедков и все очень даже преклонного возраста. Я аж испугался – а не беда ли какая? Подходим ближе, что такое – они еще и рыдают: «Не случилось ли чего?» Они как-то замялись, а потом самая бойкая, в цветной косыночке, аккуратно так одетая с палочкой в руке: «А что нельзя?»

«Что вы, что вы, можно! Только что?»

А бабулька в ответ: «Так вы не знаете? Нам сегодня обещали дважды спеть любимую песню. Вот один раз уже поплакали, ждем второй!» - с трудом выдавила она сквозь комок в горле, нервно постукивая палкой о тротуар...

И уже, когда мы перешли дорогу и оказались возле здания, когда-то симферопольского почтамта, а теперь Дома художников, услышали, как грохнули клавиши пианино, заголосила скрипка и надтреснутый голос Аркаши вонзился в наши души, в наши нервы словами грустной и теперь уже забытой песни:

Здравствуй чужая милая…

Та, что была моей.

Как бы тебя любил я

До самых последних дней.

Прошлое не воротится,

Не побежит слеза,

Как целовать мне хочется

Дочки моей глаза…

 

 

 

    

 Качинский

полуденный сюр

Лимонно-желтая кобыла

По красным макам не ходила

Летала в небе без узды

А синий резвый жеребец

Скакал по склону

Ржал подлец

Мол скоро всем придет конец

Над речкой стайкою кружили

Шмели огромные

Как танки

Стеклянные пустые

Банки

Жужжали выли 

Как засланцы

Небесные справляя танцы

Как реактивный вертолет

Паденье – взлет

Паренье

Влет –

Стреляли алыми глазами

И пустотой своей блистали

Как зеркала в огромном

Зале

Что обокрали забулдыги

Или залетные барыги

В дубравах хрюкали

Подсвинки

Визжали свиньи

Секачи

И паутинка к паутинке

Тачали сети пауки

Не сапоги

А паутину

Сшивая небо и тоску

И пели птицы

Свиристели

Синицы

Певчие дрозды

И утомительно галдели

Вороны галки и грачи…

Проснулся

Что за наважденье

Не приведенье

Не виденье

Шумело море под окном

И солнце жгло

Огонь огнем

И ослепительно искрилось

Вдали съедая горизонт

А пляж шумел

С восторга плакал

Кричал и что-то говорил

И кто-то плавал и нырял

Как полоумный реготал

Тела качались на волне

И дети взрослые вполне

Лепили замки пирамиды

А две упитанные дылды

Воткнувши задницы в песок

Жиры поджаривали впрок

Для демонстрации

В Москве

А может в Киеве-Полтаве…

Торговцы громко зазывали:

Шашлык из мидий!

Пахлава!

Кому воды

А может пива

Самсы

Копченого леща…?

Гудела Кача

Как всегда

А я

Закрыв глаза

Все думал

Ну что за сон

Какой-то бред

И не от бед

И не от горя

И сам с собой

Не сильно споря -

От сна в безумную жару

А может сдуру

Не пойму

Кобыла

Синий жеребец

Подсвинки

Птицы

И секач

Шмели как чайки….

Ну хоть плачь

Не сон в обед

А жуткий бред

                         Кача

                         28.07.2013

Чечня и Крым! Где правда?

И как же мы мало знаем о том, что сегодня происходит в Чечне. Тихо. Войны нет. Видимо нет, значит, нет. Грозный сияет огнями и европейским неоном. Чеченцы строят Мир! Кадыров - генерал! Кадыров - друг Путина! Кадыров - друг России... Кадыров за российские млрд строит высотки, потрясающую Джами.. Отстраивает за ддань собранную-отнятую у нищих россиян, неустроенной и необустроенной нищей России, уничтоженный дотла, до фарша человеческих тел в подвалах, город Грозный. Первую и главную в России,... что там Василий Блаженный.. мечеть.
Он Отец чеченского народа, Папа, Вождь, правда, похоже, немного пахан, чуть-чуть брат, верховный кади, надсмотрщик... Кадыров всё! Кадыров русское ВСЁ! Бутики, магазины, счастливые танцующие дети, девушки, улицы имени кадыровых-путиных...
Кадыров философ, правОвед, верховный толкователь священных книг и устоев, кореш-чувак канделаки и какой-то наглой ТЕЛЕ-армянки, подпевающей Ему путинскому и пророссийскому...
Даже одно из МЕСТЕЧКОВЫХ крымских ТиВи поет дифирамбы двустопным ямбом, потом дактилем, амфибрахием - "Ах, и как же нас там принимали, ах какие они потрясные парнишки..., САМИ ВИДЕЛИ, САМИ ХАВАЛИ... совсем не абреки, не ваххабиты, не террористы, а нормальные пацаны... ах, ох, ух, ё-ё-ё-ё!!!"
А мы опять ничего не знаем... Не понимаем! Так кончилась 180 летняя война крошечной Чечни с необъятной Россией? Унес, в конце-то концов, февральский ветер "заночевавшую тучку золотую"... Вернулась она домой или пролилась страшным, ядовитым дождем по бескрайним просторам российским? Заткнись - у них нет войны!!!! Кадыров победил навсегда! А памятник девушкам героиням, бросившемся с моста в обнимку с русскими конвоирами? Случайность! Его подставили!!!
Сюда смотри - у нас же в Симферополе хизбы по улицам под торжественно-страшно-пугающее: "Аллах, акбар!" бузят, собираются, митингуют! И нам страшно! Жуть! Что будем опять детей прятать, как нам предлагал весной 90-го год один из последних крымских Комвождей придуркуватый Геренко: "вот такое дурное решение приняли в Кремле - возвращать крымских татар на земли их отцов!!!" (???) И верили и прятали.
Но эти восторженные этого уже не помнят, не могут помнить или в пеленках, или только-только, а кое-кто еще и нет! А мне звонят друзья, родственники, знакомые, что это? Они же мусульмане, ваххабиты, террористы, салафиты... У них лагеря, они тренеруются…
А кто-то важно-крымский, НО СЛАБОСИЛЬНЫЙ И жутко важный ИЗПОДТИШКА, соплями размазывается: "Надо у нас, как у них! ах, КАКОЙ ПУТЯ МОЛОДЧИНА...!!!"
Что ты несешь? – хочется крикнуть, рявкнуть – это у нас тихо, только "5 колонна" верещит, стенает: плохо, все плохо, ужасно, гроза межнациональная приближается, надо детей прятать, казачкам, засланным и засранным, оружие выдавать, чтобы защитили в трудную минуту (бензинчика в костёрчик подлили….?), вот же, вот у них сборище, незаконного парламента, меджлиса, какой-то Курултай... Не-е, надо, надо в Россию, бегом, рысью... к Кадырову, к Пути подмышку, он даст, накормит, напоит, можно ни хрена не делать, а бабло верноподданным польётся....
А у Путна, тем временем челюсть, сводит от безысходности, но кроме ожесточений, ожесточение, махрового российского национализма, и сквозь зубы ненависти и угроз ничего на ум не приходит! Карма такая, генетика гэбэшная...

Вот опять люди погибли и опять... автобус взлетел в воздух с невинными жертвами, опять шахидка-смертница...., со странным мужиковым паспортом. В России жуть!
А что вы хотели - сказал мне знакомый, знающий толк и в проблемах Кавказа, Грузии, Чечни, Дагестана, он там жил работал и уже унес ноги… Перевозит в Крым на ПМЖ последних своих родственников из России - "Война длится без малого два столетия, а конца и края не видно!".....

Гойя Франсиско

Послание на три буквы!

 

Хочу скорее в Европу! Хочу! Вот не хочу больше видеть и слышать этих политических шибздиков типа: жирика, максима шевченко, глазева, димона киселева... Всех этих фуфляков, говноедов, которые напяливают на себя  евро-американские шмотки, под истерические вопли: «ненавижу евро-американосов»! А русского не носит из брезгливости и природного свинства,  натягивают шузы из шкур игуаны, сработанные итальянскими сапожниками, давят-увечат наших земляков, мажоры-вонючие, всех национальностей своими, супер европейскими-американо-японскими гранд-машинами, учат своих недорослей в закрытых школах-пансионах по Лондонам и Парижам, заливаются до усрачки шотландским дорогущим виски, призирают "жигули", но страшно бздят бирюлёвских погромов, люто ненавидят РПЦ и все настояще-исконно русское, но неистово молятся русскому миру и русской церкви, но только в церкви, чтобы на виду, на людях.... Чтобы потом какой дурак-недоумок фотку в газетенке разместил – «во какой я правоверно-православный!!!»

А скулят,  подвывают, что живется им погано, а сами ссут кипятком за московскими лютыми кукловодами, генетическими ксенофобами. Безмерно почитают красно-коричневых революционных и советских убийц и упырей типа белакуна, кирова, ленина-сталина... под страшные вопли – «на трогай историю» и бабло дают не обездоленным, а на реставрацию памятников этим, утонувшим в крови людоедам. А еще почитают как святых, как светочей мира: ваньку-кровожадного, петьку-бесноватого, немку-узурпаторшу, николая-кровавого… Просыпаются под удары  кремлевских курантов, в Вологде, в Тюмени, в Томске, в Луганске, в Киеве, в Симферополе… Да, везде, но уже с обваренными от любви и страсти к Кремлю, ногами, потому что и во сне ссали кипятком за известной, дорогой и любимой им, по кинушкам и погремушкам, зеркальцам и бусинкам, Рашке...

Ненавидя все русское и настоящих русских, совершенно не знают русского языка и ботают исключительно по фени, но при этом пиздят, что украинского языка нет и никогда не было, а украинский народ, убегающий куда глаза глядят от кремлевских придурков и российских  мадиа-кадильщиков, и всякой срани типа «экономиста» катасонова, живет в землянках и  трущобах….

Да, и вообще не живет, не было никогда такого народа, а земли с времен до библейских, заселяли от океана до океана одни кацапы из которых и явилась величайшее русское племя Привластных Богатых Правителей Земли Русской. А хохлы- отщепенцы-перевертни… с неба на землю русскую упали чуть не с Тунгусским метеоритом.

А сами, между тем, обворовывают-обирают до нитки две-три сотни народов России, и несчастных и заблудившихся в их несусветной брехне, русских мужиков, детей и баб. Но и этого им мало – они страстно мечтают уничтожить и присвоить Украину, чтобы приступить к строительству новой Избы-Халупы-Империи, а без украинцев, ну никак. А заодно, наверное, с великого позволения засранцев с банковой  жаждут обворовать до нитки украинцев всех сословий и вероисповеданий, происхождения и цвета кожи. Ну, мало им того, что они у исконных россиян, от Москвы до самых до окраин, награбили.

А чтобы нас до конца надурить, они нам  своих уродов-героев подсовывают, и книжки за бесценок про их ложь и крики подсовывают, и запроданцев насылают: ветренковцев, коммуняк, колениченков, табачников и прочих собаководов и собакоедов и все дружно хором верещат оглушительно, что у нас своих ГЕРОЕВ нет, не было и не могло быть!

А еще гавкают, как шакалы поганые, что мы, тривиально, сдохнем от холода и голода без их лютой любви-ненависти к нам, давно уставших быть их рабами, пушечным мясом и многовековыми холуями….

И это мы от голода погибнем? Это в нашей, единственной на Планете, благословенной и богатейшей Земле Украине, кусочек своего масла к своему же хлебушку не найдется?? 

А разве это не вы по Свету помчитесь, спасаясь от голода и холода, когда нефть кончится? Это же не мы живем в Сибири, на московских болотах, на глинозёмах Нечерноземья, а вы! Это же у вас вырубают последние клочки тайги, отсасывают, последние капли нефти принадлежащей хантам, манси, зырянам… Весь Свет Божий знает, что это у вас мерзлота и пьянь вечная, а у нас в Украине, сунь палку в землю, она через год яблонькой вырастет... 

Устал и, похоже, все устали от этой беспросветной и вонючей брехни.... Хочу в Европу...  И писать устал, и слушать ложь и лажу, и это их, безумное фарисейство и невиданный цинизм. Не могу больше разглядывать  беспросветный паноптикум в Тырнетах и теликах… Тошнит! Пора, что-то делать!

Я что-то давненько я не захаживал в Лувр, не гулял по Ла Рамбла, не толкался по Пикадилли, не взбегал по ступенькам Акрополя, не тусил вокруг святого Вацлава, не загорал на Канарах...

И вы тоже,  козлы местные, перестаньте бздеть, не обращайте внимания на их пуги-пуги, это у них агония, политическая диарея - отпускайте скорее Юлю, подписывайте свои европейские бумаженции... и поехали!

 А все эти  жирики-мырики, максимы шевченки- побрехеньки, глазьевы-маразьевы, бздемоны киселевы...  пусть себя и дальше от злости в памперсах живут, и остаются сами с собой, как профессиональные мастурбаторы, пока газированная нефть не кончилась.

Нам надо вперед смотреть, за забор, в даль, в будущее. А вот им регулярно подходить к забору, на котором жирными, несмываемыми красками, написано коротенькое слово, куда им надобно идти и идти,...и идти…, и идти…. Вот пусть и валят! И без нас!