Война, которую придумал  Баранов

С  удивление  и  некоторой  брезгливой  оторопью прочитал статью «Война, которую мы проиграли»  «общественника» из Крымского «Гражданского контроля» С.Баранова. 

Автор с такой невероятной убежденностью рассказывает небылицы, сказки, основанные, едва ли не на кухонных сплетнях о своей же огромной, европейской стране Украине, где он живет и гражданином которой он является.

Такое впечатление, что «общественник» понятия не имея о том, что реально происходит сегодня в мире, пытается навязать нам картину некоего украинского Апокалипсиса.  Он, без всякой мотивации, оперирует такими понятиями, как «оккупация», «захватническая война», «военная стратегия», «поставили на колени по всем законам военного жанра»… я уже не говорю про поразительные пассажи типа «наивные олигархи-папуасы»…

И хотя автор пытается взобраться на уровень этого «политолога-геополитика», но ничего кроме иронической улыбки и легкой брезгливости – квазиполитологические, а точнее неумелая имитация политических размышлизмов, - это не вызывает.   А ведь речь идет о цивилизационном выборе огромной, и не только по европейским масштабам страны, судьбе ее населения, то есть каждого из нас. И наших детей и внуков.

Но если речь идет о судьбе страны, то разве можно врать, изгаляться, «подкидывать» в свою писанину, лживые сведения о геополитике современного мира, истории,  религии, финансовом положении, распределении богатств….?

Понятно, что нет, и поэтому это и вызывает брезгливость. Но своими пассажами, точнее «злыми шутками», пытаются забавлять своих сторонников такие, как Баранов.

А теперь по сути. Хотя я и не собираюсь опровергать все постулаты, которые пытается навязать нам «домотканый» стратег-политолог», но на некоторые я считаю необходимым ответить, так как он сам говорит: «…каждый из нас задумался  на  какой он стороне, где будут жить его дети и внуки. Пришло время принимать решение…»

Баранов: «…транснациональные объединения ростовщиков под красивыми банковскими вывесками и оффшорные кошельки, в которые   наивные олигархи-папуасы прячут свои наворованные капиталы, в надежде  избежать налоговых расходов….» (стили автора!)

А теперь каждый может проверить, что из этого правда, а что ложь. Набираем в ГУГЛЕ  опцию «Самые богатые люди Украины» и с изумлением узнаем, что в первой сотне украинских «наивных олигархов-папуасов»   только 19 человек (19%) украинцы, 35 – русские, 40-евреи…, а самый богатый человек казанский татарин. Именно этим людям принадлежит львиная доля богатств Украины, и именно они, в большой степени, определяют финансовую или экономическую стабильность или нестабильность страны.

Как бы мы не относились к этим людям, как бы они не «нажили-награбили» свои состояния, их, мягко говоря, весьма сложно назвать «наивными олигархами-папуасами». Да, они представляют, так называемую, «компрадорскую буржуазию» (условно, конечно-авт), да они заботятся об увеличении своих личных богатств…, да, они не совсем национальный, украинский, а скорее интернациональный, класс современной Украины, но именно они предоставляют миллионы рабочих мест украинцам, в том числе и самому автору «опуса»..

Однако, после оскорбительного и совершенно необоснованного клише, в которое поверили, разве что наивные и малообразованные читатели, автор, как бы, сам себе «дает право рассуждать» и о мировой финансовой системе.

Над теми самыми, труднейшими проблемами финансовой стабильности и прогнозирования, над которыми десятилетиями бьются экономисты первой величины. И за решение этих проблем, избранные ученые получают даже и  Нобелевские премии. Но это ли  помеха для «общественника»!

При этом можно промолчать, что, например, все без исключения нефтеперерабатывающие комплексы Украины или контролирует российский капитал, или даже они принадлежать гражданам РФ, так же, как и сотни других крупных комбинатов, заводов… и даже отраслей народного хозяйства.

Поэтому не предательство украинских политиков, а скорее безумный страх российского неоколониального истеблишмента в большей степени тянут нас от развитого, справедливого и огромного рынка ЕС. Не только свои, но и российские богатеи за 22 года привыкли грабить наши недра и обдирать «рабочий класс», путем унизительно низких зарплат, и всевозможных ухищрений вывоза капиталов без налогов и положенных выплат, в те самые, пресловутые «офшорные зоны». .

Поэтому они, как огня и боятся более справедливых, европейских правил на рынке труда и в системе налогообложения, в механизмах накопления и перемещения капиталов.

Но Баранов упорно пишет обратное, вводя читателей в обман: «…наши олигархи являются послушными куклами в умелых руках  американских и европейских  режиссеров…» 

Еще один «важный постулат» в рассуждениях автора статьи:  «…В соответствии с военной стратегией нас вынудили сложить оружие. Все тот же Кравчук «слил» весь ядерный потенциал Украины, …., а  Америка и Европа нам что-то там гарантирует. Про все обещания американцы и цивилизованные европейцы, как водится, забыли…»

Ну, Баранов не мог помнить, ему в то время было слишком мало лет, чтобы он тогда понимал, а потом, по всей видимости, ему лень познакомиться с тем, что произошло тогда, в 1992 году. При подписании ядерного разоружения Украины, (а боеголовки были переданы РОССИИ!) руководители всех держав «ядерного клуба», и прежде всего РФ(!!!), поставили свои подписи и под гарантией неукоснительного соблюдения существующих государственных границ и Независимости Украины. Так что, как водится, пытаются забыть об этих своих обещаниях Московские,  кремлевские политики и многие «окрики» с Запада на неправомочные действия РФ по отношению к Украине, как раз и связаны именно с этими гарантиями и договорами. А вовсе и не потому, что зловредный Запад, чем-то там не угодил автору.

Сам же факт разоружения, первоначально не Украины, а СССР был двухсторонним – США (и не только) тоже снизили-уничтожили свои военные потенциалы и прежде всего стратегических, наступательных систем вооружения.

Для СССР, как и для всего Мира, а тем более для Независимой Украины, сам факт разоружения был великим благом. Но Автор понятия не имеет, кокое ликование царила на Планете. Ведь уже, почти неконтролируемые немыслимые арсеналы, грозили самому существованию земной цивилизации.

А вывоз наддостаточного количества боеприпасов из стран Варшавского договора, до сих пор страшным эхом пожаров и взрывов, с человеческими жертвами на складах с безнадежно устаревшими видами вооружения и не только в Украине, но и в России, напоминает, куда уводила «тропа войны».  

Но у автора статьи совсем другое заключение: «…после этого можно говорить о полной победе американских стратегов и их союзников из Европы. По законам войны, территория побежденного противника должна быть отдана на разграбление оккупационной армией…»

Баранов, так если рассуждать вашими категорями (или вы почти по Фрейду проговорились?) мы войдем в российский ТС, то будем отданы на разграблнение российской оккупационной армии?

И вы, в этом случае, считаете это благом для Украины и ее народа?

А помните ли вы, что сегодня РФ втянута в почти бесконечную Гражданскую войну на Кавказе? Что проблемы Дальнего Востока и прежде всего Приморского края, в связи с растущей, ползучей экспансией Китая, все больше и больше затягиваются в тугой узел этно-политических, территориальных и даже криминальных проблем? Что финансовые махинации, связанные с рыболовством, вывозом древесины и других полезных ископаемых за границы РФ, уже практических не контролируются Федеральным правительством?

Скажите, куда же вы нас тяните? Ваша статья, это откровенная агитка, направленная на удовлетворение ваших исключительно этнических амбиций, которые затмевают и голос разума, и здравый смысл.

Неужели вы, правда, не понимаете, что жаждите, спокойную и практически умиротворённую, не правителями и правительствами, а самим мудрым и древним украинским народом, в силу своего менталитета  и истории, страну втянуть в союз с нестабильной и необустроенной державой-территорий, правители которой спят и видят воссоздание Российской  Империи.

Неоколониальной тоталитарной Империи со всеми империалистическими и иными забубонами, которые сочатся из жесточайшего и несправедливого прошлого и туманного будущего «кремлевских мечтателей».  

И последний, заключительный пассаж, ваших разглагольствований:

«…традиционно православную территорию, заполонили чуждые нам религиозные течения и секты, главной объединительной чертой которых, является ненависть к Православию… А оплотом Православия  всегда была и есть Россия…»

Не буду ни читателя, ни, тем более, автора статьи утомлять своим личными рассуждениями, обращусь к справочникам и независимых источникам в Интернете.

Сегодня в РФ, приверженцев ислама насчитывается до 20 миллионов. Мусульмане составляют большинство населения в семи субъектах Российской Федерации: в Ингушетии (98 %), в Чечне (96 %), в Дагестане (94 %), в Кабардино-Балкарии (70 %), в Карачаево-Черкесии (63 %), в Башкортостане (54,5 %), в Татарстане (54 %). (Данные переписи 2002 года, то есть 11 лет назад и ситуация резко изменилась и не в лучшую сторону для адептов России-Православной – авт.) Отмечены многочисленные случаи обращения в ислам россиян.

Буддизм в России — одна из распространенных на территории страны религиозных традиций. Традиционными районами, где исповедуется буддизм, являются Бурятия, Тыва, Калмыкия, Республика Алтай, Забайкальский край и Иркутская область. Также буддийские общины существуют в Санкт-Петербурге, Москве и других городах.

А теперь голая статистика:

«…Сегодня в России православных верующих около 50 млн или приблизительно 40% населения;

Более 20 млн  — мусульмане (включая суннитов, шиитов);

2,1 млн — прихожане грузинской, сербской, армянской апостольской и других церквей;

1,7 млн или 1,18 % — последователи тенгрианства;

700 000  — буддистов;

Старообрядцы, протестанты и католики 0,5 млн;

140 000  кришнаиты;

140 000— иудеи;

18 990 — бахаи;

36 млн (25 %) — «духовные, но не религиозные» (?);

18 млн или 12,9 % — атеисты.

Таким образом, сегодня в России проживает 40 млн человек не традиционных (то есть не православных-авт.) вероисповеданий. Напомню, что это около 90% населения Украины…»

 

Хотя я не понимаю (и ни один из справочников, мне не дает ответа), кто такие «36 млн граждан РФ — «духовные, но не религиозные» и «6 млн граждан — христиане, не принадлежащие к определённой конфессии…?», но так как они не входят, даже в официальную статистику Госкомстата РФ, как «ПРАВОСЛАВНЫЕ ГРАЖДАНЕ», то я имею полное право включить в список нетрадиционников России.

Пожалею автора «Война, которую мы проиграли» в это список не включу 18 млн атеистов, которые априори входят во враги православия, но исключительно потому, что они враги и нетрадиционников. Хотя мучаюсь неудержимым соблазном двести эту удивительную цифру до 100 млн человек. А это цифра, между прочим, более чем в двое превышает население Украины.

А теперь подведем итог и ответим сами себе – имеет ли право Россия считаться оплотом православия, как пишет автор, и православной страной, если на ее территории проживают граждане нетрадиционных вероисповеданий в количестве 82 млн человек? (+18 млн атеистов!)

А теперь внимательно прочтите пассаж лидера организации «Гражданский контроль» по поводу «ненависти к православию в Украине со стороны верующих нетрадиционных вероисповеданий…» и засмейтесь!

Баранов, вам самому не смешно – куда же вы нас зовете?

Лишь Богу можно так служить

А  вы,  толпящиеся  в  Храм,

Где Бога нет, но есть Служитель!

Не созидатель и творец,

А власти царской жалкий льстец

И душ заблудших подноситель!

Не уж – не видите обман –

Свою духовную погибель?

Лишь Богу можно так служить

И в Бога беззаветно верить!

А вы бежите в русский Храм

Забыв, что нет иной Вселенной

Лишь та, что Бог нам подарил!

А не какой-то поп Кирилл –

Служака в рясу облаченный

Не поводырь, а крысолов,

И фарисей – во храме Божьем.

Одна Вселенная для всех

Где каждый – Божий Человек:

Но вы прислушайтесь к словам

  Благообразного Кирилла 

В его речах сквозит обман

И глас Петрония Сивиллы

В нем Бога нет – одно служенье

И власти мерзкой – порученье:

Всех притянуть и пристегнуть

И затащить не в Храм, а в Кремль

И научить, как власть любить

Самозабвенно и бездумно

Безропотно внимать словам,

Мол, Бог не в Вере –

В Спасской башне!

Нет слаже этой страшной страсти

Любить не всех, а лишь покорных

 А непокорных избивать

Какой уж век сией напасти –

Российской церкви страшный грех

Во храме Божьем Власть лизать

И даже таинство Причастья

Похерить,

Даже мать продать

Но на запястье золотыми

Часами с брюликом сверкать,

Забыв про Ад и Покаянье

И нам – Христово завещанье…

Откуда ж это умиленье,

Не христианское боренье,

А сатанинское стремленье –

Молиться не Душою Богу,

А в рясе злому демогогу?

Осторожно! Над океаном  летают бревна.

Какие удивительные закаты у острова Сокотра. Фантастика!

Мы закончили водолазные работы у пустынного берега острова и на небольшой шлюпке, которая на морском жаргоне называется «доркой», двигаемся в сторону нашего судна. «Гидронавт» стоит на якоре за крутым, вздыбившимся  мысом. Судно нам не видно, но мы уже переговорили с капитаном по радиостанции и он нам приказал еще до заката солнца вернуться на борт. Спешим. Яркий океанский вечер: темнеющий восток и все еще белесо-голубой запад. Но солнца мы не видим, она прячется за мрачными темно-фиолетовыми обрывами, за хаосом  огромных обломков скал самых причудливых форм, загромоздивших берег от уреза воды и до самого обрыва.

Погода тихая, по океанской глади пробегает есть лишь небольшая рябь, да ровным рядами за кормой разбегается в разные сторону кильватерная струя от нашей «дорки». Над нами, над изумительным куполом бездонного тропического неба легкие облака – цирусы. Они раскрашены  небесным мастером с поразительной фантазией от густого краплака,  сиены и бледной охры до ярко-желтых мазков. Природа великий художник и по голубому небу и ярко-синему морю лимонно-желтой краской может без опасения окрасить весь видимый глазу простор, без боязни, что высветится зелень, лишь только она. Даже наш, далеко несовершенный человеческий глаз не спутает это чудо ярко-желтого по ярко-синему. Так и весит лимонный, почти прозрачный мазок-цирус на гигантском голубом холсте неба. 

Из-за мыска неожиданно вылетаем прямо в огненную, пульсирующую, слепящую солнечную дорожку. Дорожку? Гигантский солнечный проспект. Солнце вот-вот прикоснется  к горизонту – вот-вот! И вдруг, неожиданно, непостижимо быстро, небесное светило начинает увеличиваться в размерах и окрашивается в кроваво-красный цвет. И этот насыщенный ярко-красный, моментально заполняет океан, прибрежные скалы, обрывы  далеких вершин, что еще мгновенье назад были фиолетовыми, приобретают нереальный кровавый оттенок…

Здесь за мысом полный штиль и как только догоняющая нас рябь отстала мы заскользили, как в луже, как в малюсеньком озерце где-нибудь в крымских горах или пруда городского парка, где на водной глади нет и не может быть волнения и даже легкой морщинки. Этот мир теперь принадлежал лишь только огромному красному солнцу. Лишь только гигантский в пол Земли до самой Антарктиды красный океан. И лишь  только неизвестный гениальный небесным сюрреалист может так разукрасить этот мир. Даже наши тела и лица, и еще мгновенье назад белая корабельная шлюпка  окрасились великим фантазером в красное.

 Мы замерли от изумленья и начальник экспедиции, многоопытный и повидавший красот в океанах, Валерий Петров, крикнул мотористу, чтобы тот заглушил мотор. И мы поняли, что это прозаическое тарахтенье, как бы отгораживало нас от мастерской Творца.

Все стихло и мы, завороженные, разинув рты все смотрели и смотрели, как солнце погружается в океан. И когда оно превратилось в узкую щелочку глаза монгольского воина и на мгновенье прекратило свой ход туда в невидимую нам часть Земли, весь океан, совершенно неожиданно покрылся  крошечными шевелящимися оспинкам. Это было абсолютно похоже на дождь, на дождинки, на то, как капельки дождя, падая в воду, оставляют лишь круглый след, крошечные оспинки, после своей гибели.

Эффект был на столько схожим, что все, кто находился на борту шлюпки подняли глаза вверх, чтобы увидеть тучу из которой слетел этот дождь... Но небо было чистым. Что-то невероятное произошло с океаном, капельки падали как бы изнутри, из морской бездны. Мы повернулись с немым вопросом  к самому опытному тропическому ныряльщику Валерию Петрову, но тот и сам был  озадачен.  Он наклонился к борту и внимательно присмотрелся к воде и вдруг всплеснул руками. Это были бесчисленные мириады маленьких глубоководных крабов-плавунцов, которые точно к заходу солнца всплывают из глубин океана для продолжения своего рода.

Но мы не успели налюбоваться «дождиком» падающим из глубины, как океан ожил. То тут, то там, сколько видел человеческий глаз тысячи и тысячи  охотников на этих крошечных созданий кинулись ими лакомиться. Стремительно выпрыгивали из воды тунцы, макрели и кто-то еще, еще и еще. Замелькали, расчерчивая океанскую гладь плавники акул, и еще чьи-то бесчисленные ненасытные рты. По поверхности воды заскользили плавными зигзагами огромные метлы плавники гигантских китовых акул. Разинув пасти, они принялись процеживать тонны и тонны воды, чтобы наполнить свою необъятную утробу крошечными созданиями, что плясали в смертельном свадебном танце. 

А еще через мгновенье над океаном  появилась стая фрегатов и, вальсируя над поверхностью, тоже приступили к трапезе. Они ловко выдергивают из воды несчастных крабиков. Фрегаты так и не научились плавать, оставшись лишь только небесными птицами, но их птичий разум вызубрил Законы Океана.

А потом из пучины, неожиданно полетели настоящие «бревна», точнее палки для игры в городки. Одни стремительно выбрасывались из воды невидимой  пружиной и плавно, беспорядочно переворачиваясь в воздухе, улетали на тридцать-сорок, а иногда и более метров.  И где там или там они с громким всплеском падали в воду. Другие же перед падением, изгибались в крутую дугу, шлепнувшись о  воду,  мгновенно выпрямлялись и, получив новый толчок улетали еще дальше...

Это были макрелещуки на которых открыл сезон охоты, кто-то другой, более сильный и ловкий, для которого ракообразная мелочь была ничтожной и не очень вкусной добычей.

Еще минуту назад тихий, затаившейся океан казался пустынным, мертвым и безжизненным и вот перед нами бесконечная Водяная Вселенная переполненная океаническим народонаселением...

Мы опоздали, мы подошли к судну почти ночью, в густых сумерках. Но ни гнев капитана, ни смертельная усталость, ни могли отнять у нас невероятного ощущения прикосновения к великому таинству бесконечной жизни и драмы океана. 

Последний чайник

Без  малого  пять  месяцев  мы   в  океане. Работаем день и ночь без выходных, праздничных, отгулов, прогулов. И все эти долгие месяцы мы ни разу не видели земли: океан, океан, океан. Далекий берег Мавритании можно увидеть, лишь поднявшись на ходовой мостик, ярким всплеском луча локатора на восток от нас — то с левого борта, то с правого. Мы тягаем тот проклятый трал вдоль западного берега Африки, таскаем на палубу несчастную рыбешку, морозим ее и в аккуратных картонных коробках отправляем за тридевять морей в родной порт, а оттуда ее повезут по железной дороге куда-то дальше, дальше по всей стране огромной…

До окончания промысла остается чуть больше месяца, и все, как бы случайно, все чаще и чаще говорят про далекую и желанную землю, про заход на Канарские острова, в вожделенный Лас-Пальмас, мечту каждого советского моряка. Ах, этот город-красавец на острове Гранд-Канарья, уютно пристроившийся у подножья потухшего вулкана. Город-порт, наполненный колониальными товарами сверх меры, сверх мыслимых и немыслимых мечтаний и представлений каждого, кто тянет тяжелую рыбацкую лямку, чтобы законно поправить свое земное существование.

Те из моряков, кто не в первый раз должны были ступить на райскую землю, место паломничества счастливых туристов и несчастных рыбаков, уже прикидывают маршрут — от самых дешевых базарчиков поблизости от причала, где шмотки горами: чатырдагами, джамалунгмами, громко и призывно расхваливаемые хозяевами индусами, до чуть подороже и чуть пониже вершинами пестрого барахла магазинчиков в глубине портового предместья Ла-Лус, с не менее темпераментными испанскими продавцами.

Другие же, для кого диковинные и заваленные сверх безобразия прилавки, не то что в Союзе, лопающиеся от изобилия джинсов, трусов, рубашек, кепочек, кофточек, тапочек, лифчиков, платочков и прочая, прочая, прочая, — невидаль, все это представляют по рассказам и советам бывалых и знающих точно, только цокают языками да качают головами, уже мысленно распрощавшись с жизнью на склонах непокоренных вершин копеечной роскоши.

А что им еще остается делать, коль всего этого райского изобилия они никогда не видели и представить себе не могут, так как выросшие в полупустыне товарного Калахари родного советского магазина, они в первый свой выход в Город Грез обязательно будут похожи, скорее, на пингвинов, заблудившихся в тропическом лесу, чем на людей, заглянувших в универмаг по случаю.

 И все мучительно подсчитывают, кому и сколько выплатят звонкой испанской песеты, прикидывают, кто что за эти деньги купит, и мечтают, как подойдет судно к родному мысу Херсонес, как бросит якорь у входа в Камышовую бухту, как, дождавшись окончания таможенного шмона,  обнимут своих близких: жену, детишек, матушку, тещу, кума-свата… и раздадут подарки, и подсчитают семейную прибыль.

Все так погрузились в уже земные грезы, что радиограмма об усилении борьбы с алкоголизмом и пьянством на советских судах дальнего плавания, во исполнение  Постановления самого мудрого на свете Политбюро ЦК КПСС, всех просто повергла в шок, так как накануне, всего за несколько дней то этого, с транспортного рефрижератора на наш борт были перегружены пятидесятилитровые бочки замечательного крымского винца для утоления тропической жажды. И за обеденным столом, упрев от приема пищи и легкого вина, отдаваться канарским мечтам было особенно сладостно.

В те времена каждому моряку, работающему в тропиках, было положено по рациону и медицинским показаниям по полстакана сухого вина в день. Но так уж случилось, что замечательный, кисловатый, чуть хмельной и солнечный напиток закончился давно, и теперь нам выдавали по стакану каждый день: один белого, другой красного, — наверстывая упущенное на радость экипажу. Не жизнь — малина.

И вот счастье кончилось.

Первый помощник капитана, то есть товарищ комиссар, — а нигде в мире, ни на одном корабле во всем белом свете, во все времена от Ясона и Перикла до Дрейка, Нельсона, Сагайдачного, Нахимова и Колчака не было такой должности, такой профессии, чтобы надзирать за идеологической правильностью экипажа, — собрал всех в столовой команды и торжественно зачитал историческое Постановление. Это был конец слабоалкогольному раю. Кто-то робко попытался вставить свои три копейки, взывая к совести, что, мол, Родина нам вроде бы как задолжала, но был посрамлен грозным вопросом читающего Постановление, вчера еще большого любителя опрокинуть стаканчик-другой: «Кто сказал?»

Собственно, мы и так знали и даже не сомневались, что наше родное, заботливое и мудрое Политбюро и лично товарищи Горбачев с Лигачевым знают, что делают, и уверенно, семимильными шагами ведут нас к победе коммунизма. Но с вином они, похоже, все-таки перестарались. Понурые, мы разошлись по судну, а наш начпрод со вторым помощником капитана, то есть те, кто отвечают за всю судовую провизию, в сопровождении первого помощника и двух представителей судового комитета побрели в трюм опечатывать бочки с вином.

Во время обеда, казалось, экипаж собрался на поминки, — стучали ложки, то тут, то там слышались тяжелые вздохи, никто громко не разговаривал, а вечером, впервые за долгие и долгие месяцы морского заточения всего два человека смотрели кинофильм: один зритель — первый помощник капитана и — моторист по штатному расписанию, а по совместительству киномеханик.

Стрекотала старенькая «Украина», ломанный-переломанный, чиненный-перечиненный кинопроектор, и на светящемся экране силуэтом распластались далеко за окружность стриженой головы огромные уши судового идейного вдохновителя.  

Он долго делал вид, что фильм смотрит с радостью, в удовольствие, но в начале второй части таки его смыло в каюту. Минут через десять ко мне зашел рулевой матрос и сказал, чтобы я поднялся в каюту капитана. Делать нечего, слово капитана на судне закон. Поднимаюсь. За столом сидят второй помощник, начальник радиостанции и старинный друг хозяина каюты, тралмастер Иван Сидорович. Сидят понурившись, но перед каждым стоит граненый стакан, а в центре стола большой эмалированный чайник, в котором по утрам в кают-компании подают чай.

Капитан молча кивнул мне на пустой стул. Я сел.

— Друг мой, — вздохнув, сказал капитан, — выяснилось, что этот служака, чтоб ему пусто было, опечатал все бочки с вином, но второй помощник случайно, совершенно случайно, уже с утра готовился к обеду и вот… — он кивнул в сторону чайника, — налил один.

Я понимающе кивнул, а Иван Сидорович, разгладив свои огромные, на пробор, лихо закрученные, с проседью усы, протянул жилистую, большущую руку к чайнику и разлил по стаканам ароматное белое вино.

— Будьмо! — сказал капитан и, не чокаясь, выпил.

— Будьмо! — хором, но очень тихо, как заклинание, повторили мы, и по нашим душам и сердцам разлилось это чуть кисловатое, чуть терпковатое, замечательное, южнобережное, славное и несравненное по вкусу крымское вино.

Повторили.

Все крякнули и занюхали кулаками, и Сидорович произнес свое традиционное:

— Каждый может выпить, но не каждый может крякнуть!

 И все снова выпили и тихонечко крякнули, и поругали власть, и высказали предположение, что там, наверху, на самом верху, без сомнения, имели в виду, что-то иное, но внизу некоторые элементы докатились до запрета тропического довольствия.

Мы пили, как будто прощаясь с добрым другом, и, выпив до дна, до последней капли, поблагодарили капитана за то, что он организовал эти славные проводы с последним чайником вина, и разошлись.

Я спустился в свою каюту и едва  успел раздеться, как в  дверь  постучали. Это был моторист в робе, с неизменной, как все работники машинного отделения, ветошью в руках. Он сказал, что старший механик, давний мой приятель по другим рейсам в океан, Сан Саныч Александров, приглашает меня в свою каюту. Я даже встревожился, а не случилось ли чего?

В каюте стармеха на столе стоял большой алюминиевый чайник, в котором по утрам в столовой команды подают чай.

— Вот, — сказал  Сан Саныч, — удалось урвать последнюю морскую радость, три литра доброго, славного, крымского винца. Последний чайник счастья.

За столом сидели третий и четвертый механики и друг стармеха, судовой акустик Паша Кочергин. К моему изумлению, здесь в чайнике вино было красным, но нисколько не хуже того белого, что всего несколько минут назад я пил в каюте капитана. Разве что чуть более терпкое.

 В отличие от чопорной капитанской компании здесь собралась люди попроще, и разговор был пооткровенней, но власть хоть и ругали за дурость, но все же как-то вяло, а про Политбюро ни слова.

Далеко за полночь, наговорившись и обсудив все политические и экономические вопросы необъятной страны победившего Октября и прокляв всех на свете капиталистов-империалистов, а без сомнения, виноваты в нашем горе-беде были они, слегка покачиваясь я добрался до своей каюты, но дверь закрыть не успел — в проеме появилась небритая физиономия моего соседа, боцмана Николаича, который робко спросил меня, а не хочу ли я отведать последний стаканчик доброго, славного, крымского винца, которое совершенно случайно залежалось в его кладовке.

Признаюсь честно, отказать я не смог, но, обнаружив на столе боцмана огромный, прилично помятый, видавший морские виды, а, значит, скорее всего списанный и припрятанный про запас в глубине одной из многочисленных боцманских шхер, чайник, в котором когда-то подавали по утрам чай в столовой команды, я уже перестал удивляться, но как и когда попал в свою койку — не помню. Помню только, что власть ругали отчаянно, а про Политбюро рассказывали анекдоты. 

Утром, хорошенькое дело утром, на моих часах было почти десять, меня разбудил стук в дверь. Пересилив (кажется, таки перепил вчера), головную боль, я открыл дверь и чуть не отшатнулся: на пороге стоял  хорошо выбритый, но в спортивном костюме первый помощник капитана. Грешным делом, я решил, что начались разборки вчерашних винно-чайниковых полетов, и приготовился к худшему, но комиссар, плюхнувшись в диван, сказал:

— Слава Богу, додумались перейти в новый район промысла, пусть хоть экипаж немного отдохнет!

Мы действительно куда-то резво бежали, без трала, без привычной суеты и забот, хотя еще вчера никто никуда не собирался переходить, да и на старом месте неплохо ловилась рыбка, но промолчал.

— Душновато тут у тебя, — неожиданно сказал комиссар, хотя, если честно, кондиционер работал на полную мощность, и в каюте было холодно и свежо.

— Да, — согласился я, еще не соображая, к чему он клонит.

— Так может, заглянешь в мою каюту? — спросил он робко, что было на него, вечного хозяина положения, вечно нападающего и ругающего, совершенно не похоже.

— Можно, — сказал я и поплелся, несчастный, мечтающий опохмелиться, а не участвовать в каких-то разборках, еще поспать, а не сидеть на…

Мои горестные мысли закончились моментально, ибо на столе просторной каюты первого помощника капитана я увидел большой фарфоровый чайник.

— Вот, —  сказал комиссар, так уж случилось, что позавчера я совершенно случайно взял свою порцию винца, славного, кисленького, нашего крымского да вдруг сегодня и обнаружил в своем холодильнике. Ну не выливать же?

Я согласился с ним, и мы, прихлебывая из фарфорового чайника, части  судового торжественного сервиза, погрузились в долгую и счастливую беседу про далекую родную землю, про то, что и на самом верху бывают некоторые перегибы, например, с тропическим вином, но, в целом, сошлись во мнении, что политика Партии и Правительства правильная, верная, замечательная. И бороться с пьянством в стране Беспробудного Пьянства надо, ой как надо!

А вино у первого помощника было розовым, искрящимся и светящимся и просто замечательным: чуть кисловатым, ароматным, несущим щедрость солнца и благодать крымской земли.

Ровно сутки мы куда-то бежали, как уверяли штурманы-магелланы, пытаясь отыскать самые лучшие, жирные, самые тучные и огромные косяки сардины или сардинеллы. Похоже, что не нашли, так как вернулись в тот же район и получили нагоняй от начальника промысла, окопавшегося со своим штабом на огромном транспортном рефрижераторе «Рижский залив». 

За прошедшие сутки я еще раз побывал в каюте капитана и отведал замечательной конспиративной жидкости приглушенного солнечного цвета из эмалированного чайника, в котором подают чай в кают-компании. Дважды в каюте старшего механика, где мне посчастливилось отведать некоего отменного напитка для утоления тропической жажды красного цвета из алюминиевого чайника, в котором подают чай в столовой команды. И трижды в соседней каюте у боцмана, где попивали розовый изумительный по вкусу тропический напиток из чайника, в котором когда-то подавали чай экипажу.

После этого на судне наступило трудовое затишье без всяких развлечений. А еще через день-другой все забыли о том, что когда-то на судне вообще обедали с вином. Мы теперь запивали котлеты, рагу или макароны по-флотски обычным компотом из сухофруктов, а вместо вина нам выдавали стакан сока. Слабое утешение, но такая нам выпала доля.

Заканчивался  последний месяц работы, и мы уже вот-вот должны были сниматься с промысла, как вдруг откуда-то из высоких береговых кабинетов пришла радиограмма, предписывающая нашему экипажу поделиться продовольствием с экипажем грузинского траулера. Ну, поделиться так поделиться, нормальная практика среди рыбаков, но в перечне продуктов, подлежащих передаче, значилось пять бочек сухого тропического вина.

Совершенно естественно, это вызвало страшное волнение и возмущение нашего экипажа. Все бегали, кричали, громко судачили, ругались почем зря. Но одни выражали свое негодование совершенно искренне, а другие с ехидством. Но для всех это была все-таки ужасная несправедливость, ну, как же так, им, потийским рыбакам, выходит, можно, они, что там, все кучерявые, а мы лысые? Почему это для нас постановление ЦК КПСС закон, а для них нет? Морякам грузинского управления океанического рыболовства досталось даже за то, в чем они точно были не виноваты. Им припомнили, как еще два месяца назад, когда в одном затаенном месте, как говорят рыбаки, наш траулер напал на «грибное место», где валом повалил самый дорогой за тонну для экипажа морепродукт кальмар, неожиданно появились «грузины», и кальмара как ножом отрезало. Сглазили.

В общем, возмущению не было предела. Старший командный состав собрался на ходовом мостике. Больше всех возмущались капитан, первый помощник, старший механик и примкнувший к ним боцман.

Он высказывал мнение, что таким образом разлагается морское братство, что это недопустимо, когда одним можно, а другим нельзя. Старший механик почесал затылок и высказал предположение, что рыба таки гниет с головы, при этом глубокомысленно поднял палец вверх. Капитан хотел было его поддержать, но, оглянувшись на первого помощника, в сердцах высоко поднял правую руку вверх и резко опустил вниз.

— А вы знаете, что они мне ответили по рации, когда я им напомнил, что есть соответствующее постановление ЦК?

Он помолчал, выдерживая паузу и оглядывая собравшихся.

— Их первый помощник меня  целый час уверял, что на вверенном ему судне все как один совершенно согласны с постановлением о борьбе с пьянством, но, во-первых, грузины и так никогда не пьют, хотя там добрая половина экипажа русские,  это я точно знаю, а во-вторых, это, мол, вино они пить и не собираются, просто у капитана на следующей неделе день рождения, круглая дата — 43 года, и они в этом вине замочат шашлык для всего экипажа и нас приглашает. Всех.

После этих слов первый помощник, чтобы прекратить дебаты, как-то робко, неуверенно и тихим голосом приказал второму помощнику приготовить бочки к передаче на грузинский траулер. На том и разошлись.

Перед обедом в мою каюту заглянул боцман и, тяжело вздохнув, спросил:

— И что мы теперь будем делать?

Я рассмеялся:

— А вы скажите, что вино скисло!

— Так в том-то и дело, что оно действительно скисло! – совершенно искренне и очень грустно сказал боцман, и голова его исчезла.

Еще минут через десять ко мне заглянул первый помощник:

— Старина, ты представляешь, во всех пяти бочках, а это ни много ни мало 250 литров, отменное крымское вино прокисло. Ужас! Я даже не поверил, только что с капитаном спускались в трюм. Проверяли. Пробовали. Чистый уксус. Скисло. Напрочь. Сейчас собираем судовую комиссию. Тебя, кстати, тоже включили.

Я утвердительно кивнул:

— Понятное дело, скисло, жара, тропики.

Помолчали.

— Да, кстати, — вдруг оживился первый помощник, — Нас перед обедом приглашает капитан, у него осталась последняя заначка, ты же сам знаешь, он из малопьющих. Вот потому и осталось.

— Знаю, знаю, — поспешно поддакнул я, уже мысленно приобщаясь к вожделенной струйке замечательного, чуть терпковатого, пронзительно душистого вина, пахнущего солнцем и далекими горами родного Крыма, вырывающейся из носика эмалированного чайника, в котором по утрам в кают-компании подают экипажу чай.

Интересно, где же они столько уксуса взяли?

Десять  суток  мрака

и  минуты  цветового  безумия

Девять суток мы в Красной пещере, точнее в Кизил-Кобе, самой большой карстовой пещере Украины.

Девять суток бесконечного гула воды,  в царстве вечного мрака. Девять суток мы не видим солнца и теряем чувство времени. Вчера мы ошиблись ровно на 12 часов и если бы не телефонная связь с поверхностью, то ночь была бы нашим днем. Все часы показывали девять часов, но вечера или утра? Мы спорили, спорили и выяснили, что отстаем от жизни.  Это было  утро уже следующего дня.

Десятые сутки нас пронизывает липкий холод и страстное желание зажмурится от солнца, окунуться в мир зеленого цвета и вдохнуть пьянящего  лесного воздуха. Мы соприкасаемся лишь с черно-белым, едва подкрашенным охрой, миром, лишенным всей красоты яркой, цветной и красочной Вселенной под Солнцем. Мы в царстве Харона.

Работаем в Пятом Обвальном зале, а это километров семь-восемь от входа, чтобы отыскать продолжение пещеры. Новые галереи пытаются найти давно, много лет и пока безуспешно.

Все дело в том, что река, вытекающая на свет божий там, на поверхности, на туфовой площадке перед входом в пещеру, не имеет здесь в этом зале своего подземного источника.

После того как был пройден первый сифон, это когда ход пещеры «ныряет» в воду, постепенно год за годом, из экспедиции в экспедицию продолжение  отыскивали с завидным упорством. Так была открыта почти вся огромная подземная река, с озерами, плотинами, водопадами и еще четырьмя  труднопроходимыми сифонами.

Еще в шестидесятые исследователи пещер вышли в Пятый Обвальный зал, гигантское, каменное, подземное «сооружение» в котором когда-то, много сотен или тысяч лет назад обвалился свод, потолок.

 Зал такой огромный, что когда входишь в это заваленное огромными, иногда величиной с грузовой автомобиль, обломками, то не  сразу и понимаешь, куда ты попал.

Безразмерную пустоту выдает лишь исчезновение эха.  Всего несколько метров до этого ты отчетливо слышал, что каждый шаг, каждое слово имеет своего звукового двойника. А вот ты в зале и говоришь как в телевизионной студии, как в вату. Звук поглощается бесчисленным количеством   обвалившейся породы. И лишь потом, излазив все вдоль и поперек, понимаешь, где ты находишься.

Вот только вся загвоздка в том, что река ныряет под этот самый обвал и… исчезает. И это продолжение мы пытаемся найти.

Два года назад мои друзья, севастопольские спелеологи, обнаружили речку, точнее ручей, он  был вдвое, втрое меньше чем та река, что вытекает из зала. Но это было уже что-то. И вот уже третий год мы пытаемся пройти новый, теперь шестой по счету сифон.

Подземный лагерь разбит где-то в центре зала,  под гигантской, упавшей под наклоном,  плитой. Она имеет высоту метров пять и длиной около десяти. Здесь более-менее  тихо и нет сквозняков, которые гуляют по всей пещере, проникая через многочисленные колодцы, скорее всего непроходимые для человека.

В лагере стоит импровизированная из полиэтилена палатка и влажные спальные мешки. Но их всего четыре, а нас шесть человек. Спим по очереди, одна смена работает, пытается расширить вход в сифон, а другая отдыхает.

Вчера сделали очередную попытку пронырнуть сифон. В такие сложные подводные погружения, когда малейшая ошибка может привести к гибели аквалангиста, необходимо иметь два аппарата и двух ныряльщиков. В случае если у одного выйдет из строя акваланг или он застрянет, то это верная гибель, всплывать некуда, весь ход, как водопроводная труба, заполнен водой. В этом случае на помощь должен прийти тот, кто на страховке. Однако,  ход настолько узок, что вряд ли можно помочь товарищу, нужно рассчитывать только на свои силы, сообразительность и быстроту реакции.

После возвращения в лагерь одной из групп, мы собрались, чтобы обсудить ситуацию. Информация неутешительная заканчивается бензин и уже завтра приготовить горячую еду и чай на шестерых будет не на чем. Кроме того, в аквалангах осталось воздуха минут на десять работы. Уже сегодня погружались с одним аппаратом, а второй спелеолог-подводник стоял наготове, держась за страховочный фал у входа в поземно-подводный лаз.

Но и это еще не все,  уже сутки, как замолчал телефон и на поверхности понятия не имеют, что с нами происходит. Надо попытаться найти обрыв, восстановить связь или сообщить, что все нормально. Завтра утром контрольный срок и если связи с поверхностью не будет к нам на помощь выйдет спасательный отряд.

Решаем, что двоим из нас, надо выходить на поверхность. Саша Нагерняк достает из коробка пять спичек и две обламывает. Бросаем жребий и короткие вытягиваю я и Володя Таинкин. Нехотя собираемся, натягиваем мокрые,  холодные гидрокостюмы и уходим к Развилке.

Развилка - это место, где от основного хода Красной пещеры ответвляется на северо-восток ход под нелицеприятным названием Клоака. Впрочем, название оправдывает обводненный рукав длиной в несколько километров, по которому часто нужно продвигаться ползком по жидкой глине, едва приподняв нос над поверхностью воды или противной, как дорожная грязь, жижи.

А вот основная часть пещеры между Пятым Обвальным залом и Пятым сифоном пожалуй самая красивая.  Русло реки перегорожено двух, а иногда и трехметровыми карстовыми плотинами, многие «живые», действующие и озера наполнены водой. И от этого картина напоминает пейзажи филиппинских или индонезийских гор с рисовыми полями на склонах.

На каждом шагу струятся, журчат, шелестят дивной красоты водопады.   Приходится, перевалившись через плотину, подать в озеро и плыть или топать по неровному дну к следующей плотине. Потом  прямо по струям подземного чуда спускаться вниз. И так бесконечно.

Потоки воды и кристаллы каменных образований в свете фонарей сверкают, переливаются, как россыпи драгоценных камней

Плотины или, как говорят спелеологи, гуры, которые сломались когда-то или были сломаны уже теперь первопроходцами, хоть и выглядят очень красиво, отороченные  каменной бахромой, клыками сталактитов, острыми «ножами» кальцитовых обломков, подпертые сталагмитовыми колоннами всевозможных размеров, расцветок от светлой охры, до розово-красных оттенков, представляют большую опасность для наших ветхих гидрокостюмов.

Местами река как бы проваливается, образуя приличные озера, загроможденные каменными обломками  и над ними высокие своды.  Приходится с трудом взбираться на крутой берег, чтобы обойти препятствие.

В этой части пещеры больше всего удивляет даже на невероятные,  девственные, практически,   нетронутые  безжалостными туристами-посетителями, подземные красоты, а обилие жизни.  На стенах, в озерах сотни слепых (а зачем здесь зрение) усатых крошечных рачков-бокоплавов. Одни при нашем приближении убегает, другие, каким-то непонятным восприятием света, двигаются навстречу. Они и есть настоящие хозяева и обитатели этой подземной вселенной. Мы здесь гости и губители, а для них это единственный и неповторимый дом.

Дом, в который ворвались мы со своей неуемной и неостановимой,  жаждой открытий, познания, обыкновенного тщеславия первопроходцев. Мы, даже самые осторожные и бережливые, все равно разрушаем их мир.

 Вот валяется обрывок резины, пачка из-под сигарет, кусок полиэтилена…   Этот мир, просуществовавший миллионы лет без нас, от наших открытий не станет лучше. Когда еще Человека Разумного не было на земле, это подземное царство уже было таким же и они были его обитателями. Мы пришли, ворвались первыми из людей, но за нами пойдут те, кто уже не будет так осторожен, так предан и влюблен в этот мир чарующего и необъяснимо манящего мрака.

Дважды рвет свой гидрокостюм Таинкин, один раз я. Мы вынуждены останавливаться, доставать из рюкзаков свечи, аптечку и заклеивать дырки. Двигаемся чрезвычайно медленно, в дороге около пяти часов, а рассчитывали часа на три.

 Дает о себе знать усталость и уже десятые сутки пребывания под землей. Притупляется страх, главный движитель жизни в экстремальных условиях. Не ужас – поводырь смерти, а нормальный страх - учитель и сторож здравого смысла и благоразумия.

Часто усталость стирает из поведения осторожность, а если к этому прибавить пронизывающий холод, отнимающий жажду жизни, то попасть в жуткое состояние, когда умереть проще, чем сопротивляться достаточно легко. И тогда выжить сложнее, чем прекратить сопротивление. Но там, в бездне или на скале ты этого как бы не понимаешь, не осознаешь и ужас того, что ты был одной ногой за жизнью, за осознанием счастья существования, приходит потом, позже, уже дома, ночью, в теплой и уютной кровати. Засыпая, перебираешь в голове пережитое и,  холодея от навалившихся, точно схваченных памятью деталей своего собственного странного поведения, погружаешься в ужас.

Ты боишься признаться в этом не то, что своим близким, друзьям, а особенно тем, кто был в пропасти рядом с тобой, но и самому себе. Это страх Страха. Признаться в своей слабости, значит убить в себе силу, которая  помогает пересилить инстинкт самосохранения и тебе удается переступить кромку километрового обрыва или шагнуть в зияющую пустоту чудовищной пропасти.

С трудом добрались до пятого сифона, долго спускаемся с огромной и почти заросшей кальцитовыми образованьями  плотины и когда остановились перевести дух, выяснилось, что единственные часы у Володи затекли, теперь мы не знаем который час.

Сидим, курим в огромном зале Голубой Капели и рассматриваем гигантский колодец в куполе зала, из которого летят и летят сверкающие, как голубые бриллианты, огромные капли. Согласно топосъемке  над нами  метров двести толщина пласта юрских известняков и метров на сто, сто тридцать, если не больше уходит вертикально вверх во мрак вечной ночи колодец  большого диаметра. Значит, непроходимая часть составляет метров семьдесят. Заманчиво. Хороший повод, чтобы забраться сюда в следующий раз. Правда, колодец, как опрокинутая воронка, спуститься вниз оттуда с карстового плата, просто, а вот подняться вверх из Кизил-Кобы, нелегко.  Но там  на яйле нет  таких колодцев, точнее они есть, но обнаружить их невозможно. Однако  есть шанс  на несколько километров сократить  расстояние до самой отдаленной части пещеры.

Вот только нужно ли это делать, ведь в эту, самую красивую часть пещеры хлынут толпы варваров, которые очень быстро уничтожат красоту, еще малодоступных, галерей.

 Я и не предполагал, что ровно через год зал Голубой Капели и этот колодец станут для меня роковыми, что живым я останусь случайно, скорее божьим промыслом, чем своей силой, опытом и мое страстное желание участвовать в подземных авантюрах после этого сильно поубавиться. Но это будет потом.

К Развилке, точнее к расположенному по близости в небольшом зальчике на древней плотине, лагерю, мы подошли, едва передвигая ноги. 

На наше счастье телефон работает и, связавшись с поверхностью, сообщаем, что все нормально. А нам в ответ, радостным голосом, дежурный рассказывает, какой сегодня  яркий, майский, солнечный полдень, как поют птицы, и мы это слышим в телефонной трубке здесь в аду, за километрами и километрами Стикса, а ночью в лесу заливаются соловьи.

В уютном подземном лагере установлена палатка, лежат тщательно упакованные четыре сухих спальных мешка, пятилитровая канистра с бензином и полный комплект провианта – чай, сгущенное молоко, банка какао, три банки тушенки, брикеты с гречневой кашей. Это королевский подарок.

Основательно подкрепившись и «оттаяв» в теплой, согретой примусом палатке, мы закурили и под дымок сладкой, желанной и высушенной сигаретки, Володя неожиданно предлагает выходить сегодня, сейчас. Но я с ним не согласен. Все мои доводы разбивались о его, как он говорит, предрадикулитное состояние.

Спорим долго, почти до хрипоты и неожиданно звонит полевой телефон. Я поднимаю трубку и слышу взволнованный голос руководителя экспедиции Саши Назарова. Оказывается, своей руганью мы всполошили весь лагерь, потому что дежурный внимательно слушал нашу брань. Мы забыли отключить телефон.

По очереди успокаиваем Сашу, а я твердо заявляю, что идти не могу. Устал. На том и порешили.

Перед тем, как завалиться спать, звоню на поверхность и прошу разбудить нас часов в десять вечера, чтобы мы к утру вышли из Кизил-Кобы. А до этого нас не тревожить.

Я-то знал, почему хочу выйти из пещеры не глухой ночью, когда темно почти как здесь под землей и не ярким днем, когда просто слепнешь от яркого солнца, а на рассвете, но для Володи, как и для тех, кто там, это не было бы аргументом. Поэтому помалкиваю, спрятавшись за усталостью.

Забираемся, каждый в два спальных мешка и с ощущением забытого тепла и неизвестного под землей комфорта проваливаемся в сон.

Странное это состояние, сон глубоко под землей, в чужом мире, под бесконечное и беспрерывное бормотание реки, непонятные шорохи под неусыпным и бодрствующим воображением.

Я много раз находился в подземных лагерях и не один раз испытал это странное ощущение тревоги во сне, слышал почудившиеся крики, вздрагивал от световых галлюцинаций. Несколько раз, а так было на Кавказе в карстовой пропасти Осенняя, сразу несколько участников экспедиции  слышали звонок телефона, хотя кабель оборвался, как потом выяснилось, еще на входе, а телефонный аппарат унесли на предыдущий бивак, в надежде, что там линия исправна. Но мы,  враз  проснувшись, бросились к тому месту, где еще вчера стоял телефон.

Помню, как во время страшного паводка, там же на Кавказе, на хребте Алек, мы стояли перед пастью гигантской воронки пещеры Величественная, куда с грохотом, ворочая вырванные с корнем деревья, врывались бушующие потоки горной реки.  Еще ночью, до катастрофического ливня, здесь было сухо и в пропасть отправилась группа спелеологов и среди них трое девушек.

И вот мы стоим на утесе над входом в пещеру, вглядываемся с замиранием сердца, в дикий, необузданный водопад, временами полностью перекрывающий вход и превращающийся в безумный водоворот и слышим женские крики.

Понимаем, что это невозможно, грохот, точнее рев был таким, что мы, наклонившись, кричали друг другу в ухо и едва разбирали сказанное. Но  мы отчетливо все трое слышали женские голоса и призывы о помощи.

Тогда все обошлось, и все участники выбрались из пропасти живыми, но до этого Величественная, вот так же в паводок, уже несколько раз отнимала человеческие жизни.

Уже после, в лагере мы расспрашивали о криках всех, кто находился в пропасти, но все категорически отрицали свою причастность к призывам о помощи. Более того, ближе всех к поверхности находились на глубине почти 150 метров, два очень опытных спелеолога, а с их уступа на поверхности не слышны крики даже в тихую погоду.

Но нас  было трое, слышавших женские голоса.

Чаще всего под землей может почудиться шепот, очень тихий разговор. Однажды, в пещере Узунджа в Байдарской долине мы вдвоем с моим другом Генкой Шнайдером, отчетливо слышали, как кто-то читает стихи. Затаив дыхание,  мы просидели минут двадцать, точно зная, что в пещере никого кроме нас не должно быть и, бросившись вдогонку за «чтецом», только на поверхности, под хохот наших товарищей, удостоверились, что мы пустились в погоню за собственными галлюцинациями.

Скорее всего, человеческая психика в экстремальных условиях перенапряжена и человек, даже во сне, находится в каком-то пограничном состоянии между покоем и бодрствованием.

Несмотря на усталость, мы просыпались дважды и оба раза нам казалось, что кто-то подходит к лагерю, но когда зазвонил телефон, мы уже проснуться долго не могли. Быстро готовим ночной завтрак, облачаемся в гидрокостюмы и  отправляемся в долгий и трудный путь.
Теперь Таинкин не понимает почему я спешу, но мне нужно, обязательно нужно выйти на свет божий, на рассвете, а еще лучше  на первой зорьке.

А впереди километры и километры озер, опасностей, шкуродеров третьего сифона и одно из самых больших чудес Кобы, водопад Дружба.

Представляете, в огромный зал, под углом к реке с высоты шесть метров обрушивается в глубокое озеро веерообразный водопад. Зажав каску и фонарь, в полной темноте можно соскользнуть с этой высоты, смешавшись с упругими и прозрачными струями, в озеро. Ничего более захватывающего, чем  этот смертельный трюк, в своей жизни под землей я не испытывал.

И вот мы у выхода. По моим расчетам вот-вот должно светать, но выходить до рассвета нельзя. Может быть, никогда в жизни я не смогу испытать этого чувства. Нужно обязательно выйти и…

Вот только как объяснить это Таинкину? Точно знаю, что если скажу, будет крутить пальцем у виска, мол, придурок. Но часов нет, да, честно говоря, я не знаю когда светает? Точно придурок, неужели ты не мог всего этого рассчитать до того, как это тебе пришло в голову?

Не мог, я это и задумал, только когда мы пришли в лагерь на Развилке. 

А что если я неправильно рассчитал время и солнце уже взошло? Проскакиваем горло Шаманского, последний раз слышим шум подземной реки и последний рывок к выходу, уже по сухой галерее.

А вот и сладковатый,  пьянящий вкус озона, запахи молодой зелени, земли,  пряный дух леса.

Мы выскакиваем снизу вверх,  к выходы из Кизил-Кобы, в привычный мир земной жизни и я вижу, как первая зорька начинает задувать звезды. Я попал, попал во время, в то самое время, как и задумал. Теперь нужно добраться, пусть даже доползти до первой большой поляны, чтобы было видно небо и деревья над головой, упасть и налюбоваться этим потрясающим зрелищем.

Все дело в том, что однажды, в  шестидесятом году, еще тринадцатилетним пацаном, я участвовал в экспедиции известной перовоткрывательницы крымских пещер Людмилы Яковлевны Гуменюк. Это была одна из самых драматических экспедиций симферопольских спелеологов, которую позже, когда все закончилось благополучно, назвали «Кровавой Мэри».

Тогда спелеологи только подошли к третьему сифону и пытались преодолеть один из самых сложных участков в районе того самого водопада Дружбы. Все рвались вперед, в неизведанное, к новым открытиям. Но давалось это непросто: ледяная вода, отсутствие какого либо оборудования и приспособлений,  капризные, бытовые, керосиновые примусы. У нас не было гидрокостюмов, озера брали штурмом, иногда голые, вплавь  с одеждой на голове, чтобы переправившись одеть  сухую и двигаться дальше.

Через большие водные преграды, такие, как озеро Первого Сифона переправлялись на американских надувных десантных лодках «Мэри» времен Мировой войны. Потом тащили лодки через препятствия, плотны.

Экспедиция едва не погибла. Все лодки были разорваны в клочья, снаряжение брошено и ребята из штурмовой группа, через три дня еле живые выбрались из Кобы.

Нас, двоих мальчишек, меня и Васю Ершова еще до этого забросили на надувной лодке в первый лагерь, возле так называемой Королевы, у входа в зал Зала Сказок.

Мы должны были готовить кашу и чай для тех, кто, в буквальном смысле, приползал,  дрожащий и замерзающий из глубин Кобы.

Для нас это длилось четыре дня и когда стало ясно, что экспедиция захлебывается и чтобы никто не загнулся от переохлаждения, было принято решение о немедленном выходе из пещеры. На лодке нас переправили из Северной гавани на южный берег озера и со свечами оставили на берегу.

Свечи в Горле Шаманского, где дует сильный ветер, погасли и, чертыхаясь, с горем пополам, перебравшись через колодец Трехглазки, выяснилось, что единственный коробок спичек промок, превратился в жменю ненужных и скользких щепок. Мы остались одни, без света, в полной темноте. Нас никто не ждал на поверхности, никто не знал, что мы выходим.

В потемках, нет, в кромешной темноте на ощупь, проблуждав всю ночь, еще одну ночь испытаний пещерой, нам удалось выбираться из нее лишь на рассвете.

Я никогда не забуду это удивительное ощущение счастья, что ты жив, что ты выполз на божий свет и… самое главное, после пяти суток пребывания под землей, я увидел такие невероятно яркие краски природы о каких даже не подозревал. И много лет меня волновало, так ли это? Может быть, просто я был еще пацаном и напридумывал все эти цветовые чудеса, невероятное чувство радости жизни на нашей удивительно, яркой, неповторимой и единственной во всей Вселенной планете? Смогу ли я повторить ту, еще детскую дрожь от неописуемого восторга, чувства радости и изумления, что ты жив, что не может быть ничего лучше твоей жизни, твоего бытия в этом мире?

Каждый листок на деревьях, кустах, каждая травинка были разного цвета, все они, как палитра великого художника, где он, смешивая все на свете краски, создает тысячи, сотни тысяч оттенков.

На этой палитре Природы листья были не только всех оттенков зеленого, но и синего, и голубого, и фиолетового. Они были и изумрудными и ярко желтыми, они были такими ярко-красными, что в это трудно было поверить, они были такими ярко-желтыми, что и самый большой фантазер не смог бы описать этот цвет. Но все это перемешивалось на огромных лесных великанах на фоне неба такой синевы, от которой щемило в глазах. Мир вокруг был таким ярким, каким он не должен быть.

Может быть тогда, двадцать лет назад я все это придумал и столько лет носил в себе, пытаясь рассказывать своим друзьям о том, чего не было и, что, возможно, нарисовало испуганное воображение?

И вот небо надо мной. Я так разволновался, что мой друг, мой товарищ  по жизни и по приключениям под землей, Володя Таинкин, поинтересовался здоровьем. Я буркнул в ответ, что-то невразумительное и упал в траву. 

Некоторое время  лежал ничком, боясь поднять голову вверх, увидеть нечто другое, отличное от того, с чем я живу все эти годы. Я все еще боялся, что то,  еще детское восприятие этих утренних красок станет страшным разочарованием. Так боятся расстаться со своим детством, так страшно потерять свое прошлое,  Вселенную, МИР откуда ты родом.

Когда я заставил себя перевернуться на спину и открыл глаза, то увиденное превзошло мои ожидания.  Передо мной открылась все безумное восприятие ярчайших красок  детства. Тот мир, где все больше, ярче, слаже… От переполняющих мозг красок и захвативших дух ощущений у меня полились слезы. Я смог вернуться в тот далекий осенний день своего отрочества, когда, вот так же, испытав себя адом, увидел этот..., прекраснейший из миров. Я увидел еще раз то, что дарит нам Наша Природа каждый день, каждый час, каждую минутку, а мы в суете и повседневности, в грохоте забот и мелочности своих пустопорожних дел не замечаем.

Я лежал в траве и плакал. Слезы текли помимо моей воли. Я плакал от радости, что смог увидеть свое детство, я плакал от горя, что уже завтра не смогу за суетой рассмотреть этот изумительный мир, каким он и есть, а не таким, каким мы его видим всегда.