О пользе для здоровья жить честно

В  сборниках  "Крымские  истории"  и  "Тоска  рисует  землю"  -  этот рассказ назвался - "Эта сладкая несладкая жизнь". Это скорее пересказ старого моряка, моего старшего друга, капитана судна-носителя подводного аппарата "Гидронавт"  Михаила Корнеевича Гордиенко.
Он уже давно ушел от нас, прожив трудную жизнь честного человека. Уже теперь, в наше время повальной коррупции и казнокрадства... я не один раз слышал, что теперь таких людей нет, не бывает. Только я не согласен – есть и много, пусть некоторые испорчены жуткой порчей наживы и стяжательства за чужой счет. И все-таки, далеко не все...

На фотографии, Михаил Корнеевич стоит на борту судна «Гидробиолог» рядом с моим другом Анатолием Дроздовым. За спиной у них пролив Дарданеллы, а впереди долгая, многомесячная экспедиция в Индийский океан.

Работали мы в северо-западной части Черного моря, в  районе острова Змеиный. Лето, тоска несусветная, вокруг ни клочка земли, телевизор не показывает. И каждый день погружение. Каждый Божий день. Нам необходимо было изучить и нанести на карту скопления мидии. После прошлогоднего замора, то есть массовой гибели самого ценного черноморского моллюска мидии на банках Тетис-1 и Тетис-2, Очаковский мидийный комбинат практически остановился, план по выпуску ценной морепродукции трещал по швам, и нашим рейсовым заданием был поиск новых скоплений этой ракушки.

Научные мужи замучили нас своими исследованиями, а так как второй капитан подводного аппарата, мой напарник, был в отпуске, мне приходилось отдуваться за двоих. Глубины в районе подводных работ небольшие, до двадцати пяти метров, но любая работа под водой тяжела и опасна.

Наш капитан, уже немолодой, но повидавший мир и море человек, по кличке Дед Корней, меня жалел и всячески ублажал — воды пресной на борту в обрез, а для меня каждый день баня, всех кормят чем Бог послал, точнее судовой кок, а для меня поджаренную осетринку, для всех согласно судовому  расписанию подъем в 7 утра, а из-за меня — никаких объявлений об утренней побудке по судовой трансляции, чтобы я лишний часок-другой поспал. Но пахали как проклятые, как настоящие подводные пахари на благо родного Министерства.

 А в это время в Москве проходил судебный процесс по делу одного из заместителей министра Рыбного хозяйства СССР. Дело было громкое, впервые после сталинских процессов над врагами народа, проходил открытый суд над высокопоставленными советскими чиновниками. Тем более, что Министерство рыбного хозяйства было государством в государстве — это было одно из самых больших Союзных министерств, шутка сказать, несколько десятков тысяч судов, работающих чуть не по всему мировому океану. Годовой оборот министерства составлял десятки миллионов долларов.

Заместителя министра официально судили за провоз из-за границы бриллиантов и вывоз красной и черной икры в баночках с этикетками «Бычки в томате».

По делу проходили масса всевозможных чиновников и моряков со всех флотов, рыбопромышленных и транспортных контор всего Союза.

Были несчастные подсудимые и из Севастополя. И, кончено же, они были знакомы с нашим капитаном, но, несмотря на все расспросы экипажа, он молчал. Даже в узком кругу старшего командного состава нашего судна дед Корней отмалчивался, отшучивался, но ему наши вопросы явно не нравились, он мрачнел и уходил в свою каюту.

И вот как-то вечером по радио объявили приговор. Заместителю министра и его приближенным была вынесена высшая мера наказания — расстрел, а остальным длительные сроки отсидки.

Наш капитан внимательно выслушал сообщение ТАСС, молча встал и ушел в каюту. Мы пожали плечами — он даже не прокомментировал то, что произошло.

Разбрелись по каютам и мы.

Глубокой ночью меня разбудил телефонный звонок. Поднял трубку и чуть не обалдел: на другом конце провода играет аккордеон. Смотрю на часы — 3.30. Ничего не понимаю, а на другом конце веселый голос капитана: «Дите, выпить есть?»

Я чуть не упал с койки, с которой не падал даже в самый страшный шторм: «Михаил Корнеевич, ты часом…»

А в трубке: «Не сомневайся, в полном здравии, и не дай Бог нести поганый и вонючий спирт, которым свой железный подводный аппарат день и ночь протираешь. Если коньяк есть, неси коньяк!»

Продолжаю сомневаться: «Так ведь утром под воду!»  

В ответ: «Я все судовые работы на два дня отменил, так что никаких погружений!»

Сажусь на краешек койки и мучительно думаю, что за ерунда, по какому поводу ночной праздник? А тем временем слышу, как оживает судно: вот, ворча что-то себе под нос, прошлепала тапочками наша  кокша-повариха и с подвыванием открылась стальная дверь камбуза, вот прогремели над головой по палубе кирзовые башмаки боцмана, а вот оглушительно затарахтела якорь-цепь и остановился главный двигатель.

Все, тишина, мы на якоре, и палубой выше в каюте капитана наш внештатный музыкант, механик-наладчик подводного аппарата Эдик Шабот наяривает на аккордеоне.  Дурдом!

Открываю холодильник, достаю непочатую бутылку коньяка, которую припас для самого особого случая, поднимаюсь в каюту капитана и с изумлением замираю перед накрытым столом.

Боже мой, почти четыре ночи, вот-вот светать начнет, а тут настоящий банкет.

— Капитан, — спрашиваю, — а часом, не день ли рождения у тебя? — Хотя точно знаю, что день рождения у него зимой.

А он уже навеселе, парирует: «Угадал, дите, именно день рождения!»

Под утро, когда все было выпито и мы все охрипли от песен и морских баек, дед Корней рассказал потрясающую историю:

«После войны моя жизнь сложилась удачно. Почти сразу отправили на курсы судоводителей, потом немного порыбалил старпомом и уже через два года поднялся на свой первый капитанский мостик. Не Бог весть что, по теперешним понятиям, но капитан, ядрена вошь.

Вначале капитанил на трофейном немецком «логгере» СРТ — среднем рыболовецком траулере, а через время в Николаеве начали штамповать отечественные траулеры с бортовым тралением и пошло-поехало. Я был одним из тех первых, кто выводил новые, теперь уже океанские траулеры за тридевять земель, за моря-океаны. Работали под Ньюфаундлендом, Исландией, Норвегией, у берегов Америки. Своими глазами видел небоскребы Нью-Йорка, торчащие из воды. Далековато от земли, а она, матушка, круглая, вот небоскребы и наблюдаешь торчащими из воды, а земной тверди еще нет.

А потом получили первые транспортные рефрижераторы и начали возить мороженную океаническую рыбку в Союз. Лафа была-а, не поверишь. Весь мир повидал от Австралии и Новой Зеландии до Канады и Аргентины. Только проливом Дрейка проходил раз десять-пятнадцать. Так что имею полное право носить серьгу в ухе и в любом портовом кабаке задрать ноги на стол. В общем, отличная морская карьера. Живи — не хочу, пей — не могу!

И вот однажды выпало мне зайти в Италию ремонтировать свой океанский лайнер. Представляешь, страна-сказка, денег в кармане не считано, плюс капитанские представительские. Ну, на всякие там приемы-поездки. Хожу по узким улицам, любуюсь красотами и красотками, радуюсь жизни.

Стоит наше судно у стенки, готовимся к постановке в док, работа кипит, моряки скребут, стучат, моют, красят… Большой ремонт. И вот, как-то рано утром будит меня вахтенный штурман.

Выскакиваю к трапу, а там два шикарных автомобиля и один из них настоящий лимузин, тот что теперь называют членовозом, а рядом неизвестный тип, одетый с иголочки, и наш торговый представитель в Италии. Я его знал — это он встречал нас, когда мы пришли на ремонт. Познакомились. Франт, крупный чиновник Министерства рыбного хозяйства. Я их, естественно, приглашаю на борт в гости, как положено, а они наотрез отказываются и, в свою очередь, зовут меня на экскурсию, мол, так и так, выдался денек и можно посмотреть красоты страны, например, съездить в и осмотреть погибший две тысячи лет назад город Помпеи.

Мне, если честно, сразу показалось это подозрительным, но что поделаешь, великое начальство зовет выпить чарку другую, я же сразу смекнул, что не просто так зовут. Сбегал оделся в парадную белоснежную морскую форму и в машину. А у машины окна затемненные, у нас в те времена таких еще не было, и тех, кто внутри,  не видно. Ныряю в машину, а там, господи Боже мой, две шикарные девочки — ноги из под мышек растут, одна брюнетка, другая блондинка, зубы белоснежные, как на рекламных плакатах зубопротезной клиники, бюст — мама дорогая, пятый номер. Это уже я потом выяснил, что они манекенщицы, как теперь говорят, модели. Но и это не все — в лимузине еще и стол накрыт: шампанское, коньяк, мартини, диковинные фрукты, шоколад, пирожные…    

Понятное дело, мне лестно, вот это прогулочка и с такими людьми, почти небожителями! И с такими девицами, краше Бриджит Бардо. Но с другой стороны, что-то там у меня внутри сразу екнуло и сердце кольнуло, ну неспроста же они ко мне прикалываются? Зачем я им нужен? Неужели ради обыкновенной воскресной прогулки можно столько бабок  истратить? Мне, капитану, и за целый рейс столько не заработать. А тогда зачем?

Мчимся мы, значит, по шикарной итальянской дороге, куда-то далеко, вверх, в гору — пьем, смеемся, любуемся окрестностями, а я заодно и шикарным, в кружевах, нижним бельем девиц. Сижу напротив и думаю — нет, это не случайно.

Торгпред, лощеный тип, на боковом сидении, спиной к окну,  между девиц, а я один напротив. Одна из девиц на русском языке что-то чуть-чуть лопочет, но в основном переводчиком работает торговый представитель. Я и этому удивился — нечего себе, рядовой переводчик для общения с девицами, на биографии которых наверняка клейма ставить негде.

Тем временем мы подъехали к руинам древнего города. Выходим, а из второй машины выскакивает «шестерка» за все платит, приводит гида, и мы отправляемся в путешествие в город, много веков назад погребенный разбушевавшейся вулканической стихией, откопанный целехоньким через много веков, и поэтому сохранившийся в том, еще античном виде.

Вроде бы ничего особенного — ну, экскурсия, ну, на шару, ну, с девочками. Однако под ложечкой посасывает —  а зачем? Подумаешь, какая шишка — капитан задрипанного транспортного рефрижератора.

Посмотрели мы город, и вдруг подводит нас экскурсовод, а по ихнему гид, к малоприметной дверце, и подвыпивший министерский шишкарь, говорит торгпреду: «Это та самая вилла любви?»

«Да, да!» — кивает тот. — «Каса де амура!»

Привратник, музейный червь, протягивает ручку, а торгпред ему в ладошку увесистую пачку денег — бац! Потом повернулся к нам и с блестящими глазками говорит: «Сюда попадают избранные. Это раскопанная вилла римского патриция была настоящим рассадником разврата!»

Дверь распахнулась, и мы вошли. Кошмар, что мы там увидели. Во, древние римляне давали! Да никакие современные порнографические журнальчики нельзя сравнить с тем, что изображено на древних фресках. А фонтан в виде огромного детородного органа, а Фемида с чашами весов, наполненными всякими интимными штучками с одной стороны и деньгами с другой? И эти штучки, по соображениям античных развратников, оказались значительно тяжелее целой горы золотых монет.

Всему этому даже повидавшие постельного белья больше, чем мне могло бы присниться, наши любвеобильные итальянские красавицы легкого поведения, несказанно удивились.

А потом мы пили и гуляли среди всего этого развратно-пикантного великолепия, как те самые римские патриции, что весь этот сексуально-сладкий срам и придумали. И было весело и радостно, и даже я, человек осторожный и подозрительный, забыл про свои волнения. Ну, может быть, и правда этот высокий московский чиновник решил немножко поссорить незаработанными деньжатами. Ну, мне какое дело!

А еще мы там фотографировались и перед такой позой на стене, и под этакой, и у неповторимо-эротического фонтанчика, и перед опозорившейся Фемидой. 

А потом мы поехали назад и поднялись на наш пароход, на рефрижератор, которым я и командовал, и поднялись ко мне в каюту, и вдруг тот московский хрен моржовый достает из своего кейса увесистую папку с документами и предлагает мне кое-что подписать. Вот тут-то я вмиг и протрезвел и понял, почему мое сердце целый день ныло.

Открываю папку — и чуть не выронил ее из рук. Там наши ремонтные ведомости, но урезанные чуть не наполовину. Да так хитро составленные, что не сразу и поймешь. Я не могу сказать, что силен в бухгалтерии, но даже невооруженным канцелярской наукой глазом вижу — пары сотен тысяч долларов явно не достает.

Сел я за свой капитанский стол обхватил голову руками и думаю: подпишу, возможно, тюрьма, а не подпишу — все мне вспомнят и прежде всего эту самую «Каса де амура» и девах-манекенщиц, и моя карьера морская закончится бесславно, с позором, и полечу я в тартарары.

Я представил, как моя благоверная супружница колбасит меня по голове за разврат и пьянку, как краснеют мои дети, узнав о таком позорном поведении своего отца дальнего плавания. Позору наберусь намерено, но ведь не посадят.

Но с другой стороны, а если возьму и подпишу, и не поймают, — мне же обещают счет в швейцарском банке и 10 процентов от сделки. И кроме того, там впереди шикарная жизнь, новая «Волга», а не старенький обшарпанный «жигуленок» еще первой модели, новая квартира, дача где-нибудь на Фиоленте, свожу жену в Москву в самый престижный валютный магазин «Березку»…

А если поймают?

Сижу, думаю, пять минут, десять… Минут через двадцать в каюту заходит хозяин судоверфи, толстый такой, вонючий макаронник. Улыбается и что-то лопочет потеющему торгпреду.

А я сижу и вдруг осознаю, что тут у них целый бандитский синдикат: капиталисты с коммунистами народные бабки делят. Сволота.

Московская шкура мне тихо так, но угрожающе говорит: «А ведь отказываться-то нельзя!»

Я сижу и делаю вид, что думаю. Прошло еще с полчаса — они между собой шепчутся, а я, как дурень остекленевший  замер и молчу.

В общем, отказался я. Взял и отказался. Если бы ты видел их перекошенные рожи — думал,  лопнут от злости и от натуги. На том они и удалились восвояси.

Мои неприятности начались еще когда судно стояло в ремонте, но потом вроде бы как наладилось, и мы из Италии ушли в океан. И я про себя решил, что все обошлось. Но позже они, сволочи, таки застали меня  врасплох. Стояли мы в Клайпеде, ко мне приехала супружница, а через день нагрянула на судно министерская комиссия. Вот тогда-то они уж раскрутили всего меня, «аморального типуса». Долго мной занимались КГБ, партком, судком, профком, женком  и прочая шушера.

Короче, списали меня из большого океанического флота под чистую — плакала моя виза, чесучовый форменный  костюмчик, мица-аэродром с золотым крабом и капустой, уважение и почет — все прахом. С тех пор много лет служил я «пенителем Черного моря» без всяких заходов за границу. Начальство меня, мягко говоря, недолюбливало, семья развалилась. Покалечили они мою жизнь основательно, но, как видишь, я живой. Но поверь, мучался я многие годы, ведь понимал, что таких, как я, было раз два и обчелся, а большинство соглашались и многие годы жили себе припеваючи. А я…

Но вот пришла расплата, а я счастлив, моя совесть чиста. Они теперь забудут, даже как заводится их замечательная машина, а я все так же буду гонять по извилистым крымским дорогам на своем стареньком, но славном «жигуленке», они будут тюремной баландой давиться, а я свеженькой, можно сказать, парной осетринкой закусывать,        косточки славно зажаренного калканчика обсасывать, они будут в камере задыхаться, а я вот этим сладким воздухом открытого Черного моря до самой смерти не надышусь.

Не-е, дите, жить честно, пусть чуточку и мучительно, но как здорово — спишь спокойно, закусываешь радостно, по улицам ходишь — не оглядываешься, а когда в дверь стучат, точно знаешь, что это добрые, званые гости. Наливай…

Воспоминание о Москве

Люди здесь были не такие как на юге. Нет-нет, все было так же: говорили они на языке совершенно мне понятном, слушали те же песни, и ругались и объяснялись в любви – на том же языке.  Ну, разве что говорили с каким-то приакиванием и врастяжку, и без гортанного и глухого южного «г» и доброго украинского «шо», но не так, чтобы мне не понять, о чем это они.

И радовались они и тужили, совсем как у меня дома, и даже в одно и то же время и  возвращались с работы, и смотрели по телевизору те же программы… . ну, разве что ніколи не побачиш програм «Українського телебачення »…. Ну, так пам’ятник Великому Кобзарю стоїть, ледь не в центрі міста…  

 А вот люди…?  Они все-таки были другими.

 Мне  выросшему в Крыму, где нет-нет, да и услышишь рідну мову и где зима на три-четыре месяца короче, а лето такое знойное, что плавятся мозги у приезжающих поваляться на пляже,  а весна может внезапно обрушиться и в январе и феврале, пусть на несколько дней, но не оттепель какая-нибудь, а настоящая с цветущими подснежниками, миндалем и багряником – иудиным деревом, а бабье лето с перерывами длинной  едва на целую осень, было непонятно,  чем же они, эти люди, живущие здесь, отличаются от  тех, кто живет там. Внешне, разве что каким-то внутренним напряжением и бесконечной озабоченностью, суетой тел скользящих в нескончаемом безликом потоке. Точнее в потоке отрешенных лиц.

В этом городе, г-о-р-о-д-и-щ-е! проживает столько человеческих особей, что и половина держав на свете не смогут похвастаться и четвертью всего своего народонаселения. И это безмерно огромное количество человеческих ног, глаз, рук, голов вовлекалось в единый круговорот, Маальстрем который медленно вращался и люди неслись – каждый куда-то и вместе в никуда. Эта колышущаяся река странным образом не разлеталась: бурлила – да, перемешивалась - да, да, да, замещая десятками тысяч друг дружку и частицей каждого и оставаясь на месте, ибо поток этот был и встречным и попутным. Поток был вечен. Он иссякал только ночью

А вот утром, днем и вечером, в гуще шаркающего, шуршащего, жующего, кашляющего, движения,  казалось устоять невозможно. Ты должен быть унесен человеческим потоком прочь – в никуда и куда-то.

Мне, выросшему в далекой провинции,  на  самом краюшке Ойкумены от этого царства-термитника,  где нет больших городов и огромных строений, а есть лишь неторопливые, доброжелательные земляки… а еще ароматный дым мангалов, хрустящее и обжигающее счастье, выпрыгнувших из казана с кипящим маслом, чебуреков и с хрустом рассыпающаяся от прикосновения губами, медовая пахлава, неповторимый запах борща и сочное счастье вареников с вишнями, и бездонное, яркое небо, и низенькие, малоприметные, но такие уютные, спрятавшиеся в яркой южной зелени, домики и где больше одной не очень-то многочисленной компании, радостных и добрых друзей и собрать-то невозможно…, страшновато  было выпасть в эту дикую и неизведанную  людскую стремнину.  

Я так долго стоял, прижавшись к углу грандиозного железнодорожного вокзала, более похожего на спортивный дворец, чем на место Радости встреч – Грусти прощаний, что ко мне подошел упитанный страж порядка, более похожий на белорусского партизана, чем на милиционера и недружелюбно спросил, что я тут пережидаю.

И меня смыло. Я не успел придумать как войти в этот людской водоворот. Мне казалось, что можно это сделать тихонечко,  с опаской, зажав дыхание, как входят в еще холодное море первые, нетерпеливые или случайные,  жаждущие почернеть, курортники. Но с первой же попытки меня унесло прочь. Мое тело, без моего сознания,  было унесено далеко-далеко от вокзала, и опомнился я уже поздней ночью на ворчливом диване, одной из многочисленных комнат-клеток обшарпанного кирпичного домика моих давних друзей, до мозга костей горожан и почитателей этого каменного мегамонстра.

Они не могли и не смогли понять моего смятения. В домике этом, где-то на Сретенке, пахло пылью и  столетиями накопленной машинной цивилизацией и в подтверждение этого они, эти малозаметные владельцы города,  продолжали всю ночь напролет что-то там, в подполье возводить и созидать, поскрипывая, попискивая.

А еще оглушительно громко тикали старинные часы. Где-то за тремя стенами почти так же оглушительно громко урчал, посвистывая,  похрюкивая ручеек воды в таком же ветхом, как дом, унитазе.

За четырьмя стенами, тремя дворами и одной улицей жужжала и гудела, похлопывая,  без перерыва на ночь, огромная, многоликая  и безжалостная  улица.

Вселенная города продолжала вращаться, закручиваясь в новые и новые спирали.

 И мне почти неверующему, захотелось упасть на колени и молиться-молиться, Всевышнему, что сохранил мое тело в целости и дозволил помять лишь душу мою суетой и отчужденностью.

В ту, первую ночь мне снился Некто, журивший меня беззубым ртом и грозивший старческим, скрюченным пальцем. Он долго талдычил мне, пояснял, как жить надо в этом городе, как бегать меж людьми лиц не рассматривая и не таращиться на все подряд…

«Подумаешь», - шепелявил он - «невидаль какая, разглядел, что во всем городе из газет, что вывешены для общественного бесплатного повсеместного прочтения телевизионные программы повырваны. А что у тебя там, на юге порядка больше? Или может быть жлобья всякого и бомжей меньше?»

«Погоди, погоди», - предостерегал он меня – «то ли еще будет, того ли ты еще натерпишься, насмотришься, когда в столичные магазины тебя нелегкая занесет. Во всякие там ЦУМы, ГУМы,  гастрономы, когда заглянешь-попрешься», и недобро усмехался.

Еще до рассвета проснулся я оттого, что запутался во сне в его бороде цвета снега талого. На самом же деле где-то рядом за окнами дворник снег сгребал и громкое -  ж-ж-ж-шарк, ж-ж-ж-шарк, его лопаты, будило обитателей сретенского задворья, а меня оторвало от общения с самим… .

Дворник постучал громко, то ли лед скалывая, то ли лопату оббивая и его, затихающий в глубине двора,  глухой кашель, возвестил об окончании возведения могильных холмов умершего снега.

А еще через пару дней до меня дошло, что город этот и меня проглотил, а я его принял, принял. Я стал его частью,  частицей.

«Вот ведь вчера» – размышлял я, разбуженный уже знакомым предрассветным -  ж-ж-ж-шарк, – «носился целый день по улицам как угорелый и не разглядел, не заметил лиц. А были ли они?»

Огромное, объемное миропространство сжималось в плоскость, которая беспрерывно меняла направление и по ней скользил я. Так же, вслед за тысячами и тысячами безликих и почти неодушевленных субъектов, я соскальзывал под землю и мое скольжение уже продолжалось в подземных переходах и метро. Там люди-частицы отдавали себя подземному чудовищу, осуществляющего перенос из одного круговорота в другой. Сразу же после остановки подземного поезда начиналась новая метель, пурга людского перемещения.

В этом городе исключение составляли дома и припаркованные машины. Одни были заколдованными великанами, другие – брошенными мертвецами. Вообще-то город этот и был полем брани машин и людей. На ночь двуногие воины прятались в чреве великанов, а машины у их ног умирали до утра. На рассвете, а чаще и значительно раньше, заспанные люди и обледеневшие машины волнами, колоннами, бросались друг на друга. И до глубокой ночи не затихала битва.

Вот седой от снега простуженный троллейбус набросился на горстку оцепеневших людей и, проглотив их, помчался, посверкивая кончиками своих ушей-рук, вперед, вперед по стылой и скользкой улице. А поверженные люди внутри замерли покорно.

В этом городе никто не стоял подолгу где-нибудь прямо на перекрестке, как на юге, и, размахивая руками, не рассказывал малозначительные эпизоды из своей собственной жизни.

Здесь все было не так – атака, бегство, наступление, отступление: что-то дают, что-то,  возможно, еще будут давать, ты что-то уже купил и не можешь выбраться из прибойной волны, еще  не продравшихся к прилавку. Ты куда-то опаздываешь, куда-то  уже опоздал…  Из омута выхода не было. Круговорот всасывал, поглощал твое тело и нужно было, сопротивляясь, пытаться хотя бы уцелеть. Нужно было, работая локтями, ногами, руками, головой двигаться изо всех сил вперед, вперед, вперед, чтобы удержаться хотя бы на края людской бездны.

Еще через пару дней я, вроде бы как,  врос во все несущееся и стал частицей бегущего. С утра душа еще робко сопротивлялась, ныла, но ноги и глаза уже принадлежали городу – людоеду.

И носились ноги мои не хуже заправского горожанина. Мое раздвоенное, а то и расстроенное, Я принялось познавать чудовищный лабиринт, по сравнению с которым знаменитый Миносской был маленькой избушкой в глухой деревеньке в две улицы и четыре переулка.

Вначале я освоил метро.

«Ух, как здорово!», - пела душа, когда я (или уже мы?) нет, еще Я, Я, Я - бешено мчался внутри самой огромной пещеры мира.

Чуть позже я открыл для себя еще одно городское измерение – проходные дворы. И это была почти ноль транспортировка.

Качающе-несущееся подземное чудо, олицетворение сверхскорости, было поколеблено обыкновенным знанием микрогеографии.

Позже я открыл и другие способы перемещения, но это уже были сложные, многоходовые комбинации всех родов гудящего, воющего, скрипящего, коптящего городского железного воинства.

Прошло не так уж и много времени, как враждебность окружающего пространства казалась мне уж слишком преувеличенной, но однажды…

Это было накануне отъезда домой. В густых сумерках я забежал в какое-то неяркое кафе перекусить.  Продувное злачное заведение, где не нужно было связываться с важным и злющим швейцаром, совать ему в грязную ладонь «пятерку», или даже «червонец», но можно распить бутылочку недорогого винца и не задорого загрызть простецкой едой, да поругать тихонько всех: от верхних и великих,  до близких и далеких, а то и просто поболтать за жизнь.

В заведении пахло подгорелой яичницей, сильно переваренным вчерашним супом и прелыми испарениями промокшей одежды. Кассирша неспешно крутила ручку свой кассы, пристально и подолгу разглядывая каждый чек, отчего очередь двигалась медленно, но покорно, и выглядела обречено, ибо спорить здесь было себе дороже. В углу, где разливали студеную водку и вино, кучковались те, кто жаждал согреться. А трезвые и голодные обречено стыли в небольшой, но долгой очереди.

В глубине кухни незлобно лаялись поварихи. А здесь в стекляшке зала-аквариума вполголоса кутили разношерстные компании:  

-   Сеня, захвати второй стакан!-

-         А я тебе говорю, что он просто дурак!

-         Колюня, прихвати еще пару кусочков хлеба.

-         А мне горбушку.

-         Веня, все бабы сволочи.

Все это сливалось в один ровный  гул, смазываемый шелестением улицы.

И посреди всей этой картины, достойной Хиеронимуса Босха, в самом центре, заставленного грязной посудой, стола восседал колоритной фигуры старик, в засаленной и давным-давно отжившей своей век,  шубе. Она была такой ветхой, что, казалось, он позаимствовал ее у выброшенного на свалку плюшевого мишки, состряпанной еще при жизни Пушкина.

Шапка, которую наверняка носили на последней войне, была сдвинута на затылок так, что непонятно было, как она там держится. А, скорее всего, по недоразумению. Возраст старика, как и его одеяния, определить было невозможно – ему могло быть и пятьдесят и восемьдесят, но если судить по шубе и шапке, то он был весьма почтенных лет.

Лицо его, испещренное множеством глубоких морщин, небритое и изрядно помятое, все еще хранило правильные черты и весьма благородное происхождение.

Между тем, старик колдовал. Я присмотрелся. Он оказывается ликвидировал чудовищную для него несправедливость. В этом, как и в десятках тысяч заведений этого города, пить принесенное с собой было запрещено,  о чем красноречиво свидетельствовало приличных размеров объявление:

             Приносить с собой и

         аспивать спиртные напитки

СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО!

В буфете заведения кроме водки подали дешевый портвейн из бутылок дорогого массандровского, а визави легализировал дешевый, но милый сердцу «Солнцедар», который у меня на юге никто и не называл иначе, чем «шмурдяк». Он переливал это хмельное пойло в бутылку из-под  дорогого вина.

Его заскорузлые руки дрожали так, что дрожь появилась и в моих пальцах, но при этом ни единой капли драгоценной жидкости чернильного цвета не было пролито на стол. Закончив операцию, старик небрежно локтем раздвинул грязные тарелки, вытер рукавом центр стола и торжественно водрузил узаконенную бутылку.

Он пил, как не пьют алкоголики. Он наслаждался. Он пил дешевое винцо, как где-нибудь пьют редкостную вековую «Мальвазию». Он выдумывал аромат, смаковал, причмокивал, принюхивался, как заправский дегустатор . Он наполнял стакан не более чем на палец, поднимал его над столам, как на банкете в честь английской королевы и шептал заклинание или здравицы. Глаза его при этом блестели как у светского завсегдатая шикарных дворцовых приемов. Потом он медленно вливал в рот глоток вина и над лязгом посуды, гулом зала и шлепающим грохотом улицы  звучало благостное: «О-о-о-о!»

Он наслаждался бесценным напитком так, как не смог этого сделать даже герцог Клэренс*.

Потом он прижимал к груди стакан и замирал на некоторое мгновение не дыша и закрыв глаза. Когда же он открывал их, то в уголках глаз поблескивали слезинки.

Где он блуждал в эти мгновенья? Какие райские кущи своих воспоминаний посещал? Какие добрые мысли сверлили его сознание?

Может быть, счастливое детство – еще там, еще до всех потрясений, выпавших на долю его поколения?

Может быть, первая далекая, коротенькая, но яркая и неповторимая любовь?

Может быть, он был одним из тех первых воздухоплавателей, кто покорял небо не для убийства, а во имя романтики и теперь вновь возвращал себе бездонное, ослепительно голубое, небо?

Может быть, может быть…

И вдруг, в это марево его грез, вплыла необъятная мегера в грязном переднике и небрежно надвинутой на бок, наколке. Она вонзилась в зыбкое равновесие, размахивая грязной тряпкой и мирный гул аквариума погас. Так входит в круг дерущихся околоточный, так затихает дубрава, когда в небе появляется коршун.

Кто-то поспешно тушил папиросу, кто-то прятал недопитое под стол. Она же, смахивая объедки со столов, гремела посудой, водружая на подносе вавилонскую башню из грязных тарелок. Она ругалась надтреснутым своим голосом, но пока как-то лениво, без злобы, как нарочито ругаются пойманные на недовесе торговки. Но по мере продвижение к краю зала в голосе посудомойки все больше звучали металлические нотки.

 Вот уже досталось двоим паренькам просто так ни за что, вот и мужик на свою голову попытался ей ответить и  ушел, не доев свой убогий ужин, вот прихватив недопитую бутылку, попытался улизнуть какой-то забулдыга...

И вдруг мегера обнаружила старика. Она даже стала тоньше, вытянулась, как добрый сеттер, обнаруживший в кустах вальдшнепа. Вот он миг торжества! Она должна была сорвать свою злость на нем, всю свою неуемную злобу на этом бессловесном. Она же точно знала, что он ей никогда не ответит, не огрызнется и она выпустит на него всю свою жизненную горечь… Да, за все:

-за то, что прожила она жизнь ложкамойкой,

-за то, что муж ее поколачивает,

-за то, что собирает в этой простывшей забегаловке чужие объедки,

-  за то, что… да, за все!

С глухим всплеском лязгнула посуда перед самым носом старика, едва не опрокинув его драгоценную бутыль, и старик очнулся, он вывалился, выпал из своих мечтаний в объятья этого упитанного и необъятного несчастья.

Мегера уперлась массивными руками в грязный стол и пристально уставилась на старика. А тот окаменел.

«Люся, ты продавала этому… вино?» - крикнула она так громко, что крякнули стекла.

А ее товарка, буфетчица Люся, бесконечно занятая монотонным ремеслом недолива и обсчета, уже открыла рот, чтобы прокричать приговор, я видел наполненные ужасом и обреченностью глаза старика. Во всем обмякшем его облике обнажилась отчаянье. И тогда я бросился на помощь.

Меня нес людской поток. Куда? Мне было все равно. Я был слишком одинок в этом человеческом омуте. Я вновь превратился в легкую, никчемную щепку попавшую в могучий поток бушующей реки, и вот прибило к грязному берегу и кружит, кружит, кружит – и никогда не добраться до океана. Никогда.

Я был зол и голоден, мне досталось все, что было уготовлено старику-пьянице. Я получил даже больше, чем должен был получить и последний забулдыга. А старик растворился в обледенелом городе, он не дождался меня, он сбежал, под шумок, под вопли и неистовые крики, прихватив хмельное пойло. В этом городе даже он не поверил в мою бескорыстность и искренность.

В тот вечер меня не радовали огромные часы на кукольном театре с петухом и зайцем и еще какими-то зверюшками. Не удивляли чудные машины с иностранными номерами, уткнувшиеся в снежные холмы прямо посреди тротуаров. В тот вечер я даже не остановился, что делал всегда, в изумлении, подле медленно проплывающей мимо снегоуборочной машины, с загребущими и огромными стальными ручищами.

Я брел без цели, как редко кто ходит в этом городе. Я ощущал себя безумно одинокой птицей с перебитыми крыльями, которую бросила стая,  улетевшая на юг.

1985 год, Москва-Севастополь

*Герцог Клэренс - по собственному желанию выбрав

способ казни, по приказу своего брата,

 английского короля,  был утоплен в мальвазии.

Нельзя делить Украину – она одна, она едина!

Нет границы в Украине между Западом и Востоком! Нет! И не может быть: ни по Днепру, ни по Збручу... И Днепр течет, как для меридиана, как они пишут, мудрствуют, уж очень кривовато: с севера-запада на юго-восток, а потом наоборот! И тут я должен согласиться, что по Днепру – это штамп 17 столетия!   И по Збручу нет  границы. Тоже ложь. Она была проведена искусственно, когда коммунисты, троцкисты-ленинцы подстроили позорный, сепаратистский, брестский мир.

И в широтном, тем более в культурном смысле, границу провести нельзя, как говорят некоторые, кто спит и видит, как разорвать нашу страну. Они все пишут и пишут книжки - строчат статьи- "исследования"... убеждают легковерных... Ну, пишет, пусть и пишет себе, а границе-то нет! 
Откройте карту и внимательно присмотритесь, где СЕВЕР, а где ЮГ, а потом проведите ту границу, что они ппроводят в своих злых мечтах.
И тут-то, вдруг, вы с удивлением обнаружите, что и Москва не к Северу от Киева, а где-то, едва не на Востоке.
И федерализация это блеф придуманный для развала Украины. 

А Черновол, когда говорил про федерализацию, имел ввиду, прежде всего, укрупнение областей, (слишком различаются даже по численности населения). Области созданы искусственно, как захотелось коммунистам, а не по древнему коду земель,  еще от  Киевской Руси: Галычина, Волынь, Подол, Слабожанщина….  И эти древние границы до сих пор условно существуют, даже в цветах вышиванок, малюнках писанок…  Но это не федерализация, а земельное устройство. Но не более этого. 

 А все, кто сегодня верещит, как раз про федерализацию – имеет ввиду совсем другое – политическую почти самостоятельность неких, искусственно созданных, "земельных блоков". То есть закладка этнополитических, сепаратистских мин для развала Украинского государства.

А еще нет границ, границы, хотя  бы потому, что  только в Крыму,  искусственно с помощью многолетней, насильственной или, мягко так, умышленно созданных условий для заселения, а точнее перенаселения  (по воде, рабочим местам, энергетике…)  территории русскими, имеет большинство (более 50%) русских. Все остальные области, без исключения в своем этническом составе имеют большинство – украинцев.  Более нигде компактного проживания русских в Украине НЕТ! Но и Крым имеет дисперсное расселение и русских, и украинцев и крымских татар… . А значит, любые перекосы и резкие колебания в политической и государственной ориентации, без всякого сомнения, приведет к гражданскому противостоянию.  

 После выборов  януковича я был приглашен в Москву, на передачу  Артёма Шевченко и пытался доказать, что это такая карта раздела Украины – это ложь и брехня, подготовленная российско-кремлевскими идеологами. Это как раз та картинка, которую ты повесил на своей стене.

Не надо себя тешить. Януковича избрали менее 50% (точнее 48,95)  пришедших на выборы граждан Украины. (а теперь еще и подросли дети, которые ненавидят этих воров,  жлобьё, казнокрадов)  Тимошенко получила  45,47% . То сеть, голоса обеих кандидатов в Президенты разделились почти поровну.  Они распределены совсем не так, точнее не совсем ТАК, как нам показывает эта ПРЕСЛОВУТАЯ  КАРТА!  Объясню почему: а СКОЛЬКО за Тимошенко голосовало в Донецке, и сколько за Януковича в Галичине?

Чтобы однозначно понять распределение электората - надо расписать всех: "за", "против" и "проти всіх" и даже тех, кто не голосовал. Пол всей карте Украины. Так поступают исследователи, ученые.

Теперь по поводу «ПРОТИ ВСіХ» -  это технология власти регионов, подготовленная  с российским политтехнологами.  

Так что такая карта - это не научный взгляд, а полит-технологический и идеологический, из кремлевских кабинетов. Более того все эти письменные и МЕДИА фокусы совершенно не рассматривают – а сколько этнических русских не согласны с обворовыванием страны кучкой жлобов во главе с семьей, а сколько украинцев, задуренных пропагандой, которые поддерживают ганэбный режим януковича.

Сегодня, на чаше весов со стороны противников Европейского выбора развития Украины – собрались несколько совершенно различных «политизированных и по разному поляризированных» групп населения, которые уже завтра ни за что не будет в одной колонне, не будут даже союзниками.

1. Это сторонники аннексии, то сеть, практически, аншлюса, -  поглощения Украины Россией. Они, ультра-радикалы, как раз готовы на любые условия, вплоть до гражданской войны и насильственного разрыва украинских этнических земель и украинского этноса.

2. Группа населения, в основном пожилого возраста,  обманутая пропагандой и поддерживающая восстановление СССР, которая уверена, что Россия сегодня это часть коммунистического мироустройства.

3. Деклассированная часть населения, поддерживающая некую мракобесную теорию Русского православного мира, которая даже нее представляет, что  в РФ условно православных  (по паспорту (?) и декларированию этнического происхождения) менее 40% от всего населения. Они даже не подозревают, что сегодня в России проживает белее 20 млн мусульман.

4. Значительная часть населения, которая смотрит и безоговорочно верит информации (дезинформации)   провластные и российские  ТВ каналы и идеологическим забубонам  Кремля и Банковой. Они совершенно дезориентирована и незнакома с реальном экономическом положении страны, и глубине коррупции и казнокрадства  не только в Украине, но и в России.

5. Часть населения, которая просто боится любых  революционных потрясений, которые могут привести к переделу собственности и массовым грабежам. В этом плане им (совершенно неоправданно) кажется, что Россия может обеспечить стабильность и спокойствие в огромной 47 млн стране.

6. Дезориентированное и обманутое населения о ситуации и положении в Европе…

7. Большая часть военных пенсионеров…

……

Почти все эти группы населения, сегодня спонтанно поддерживающие  обанкротившийся режим,  уже завтра (как только станет ясно, что эти воры не могут управлять страной и элементарно накормить население) станут его ярыми противниками, а указанные первыми, как раз и могут превратяться в «пушечное мясо» гражданского противостояния, - вооруженной фалангой "5 колонны". 

 А теперь несколько вопросов аннексионистам, сепаратистам и пр.:  - а что вы будете делать с 22% тех только в Крыму,  кто голосовал за Юлию Тимошенко и категорически не приемлет Януковича, который уже обокрал страну, довел терпение до Майдана, майданов, до кровавого избиения студентов? 

Неужели всех нас нужно будет отправить в концлагеря и начать насильственную депортацию?  А что вы будете делать с крымскими татарами, коих 15% и которые не хотят в Империю? Отправите в Узбекистан… или в Сибирь? А не поперхнетесь кровью? Это же путь в Гражданскую войну! И тот, кто этого не понимает....

Дисперсное этническое расселение насильственно (и экономическими методами) продолжалось более 80 лет. И это значит, что как только, кто-то безумный, начнет воплощать  свои безумные идеи копать окопы, по границам,  установленным не специалистами социологами, ученными, а политиками, журналистами и политтехнологами,  начнется кровавая вакханалия....
Вы что будете делать с "чужими" здесь, (хотя я не чужой и не в одном поколении) насильственно заставлять любить кремлевских карликов?  А кто-то там..., в отместку  будет не согласных учить любить Украину?

Я был в Боснии во время войны, когда сербские снайперы убивали на улицах Сараево просто прохожих, я присутствовал при эксгумации зверски убитых сербами в Сребрянице женщин, детей и стариков... Только за то убитых, что они, славяне, да другой веры. Они разговаривают на одном языке, тогда сербо-хорватском  (это даже не русский и украинский, разные языки, а один, единый)... но эти несчастные, зверски убитые просто были иной, не православной ВЕРЫ….

Я был в в Книне, в Сербской Краине, был через неделю после массового изгнания-избиения сербов хорватами, когда еще дымились руины сербских жилых домов, с одной стороны центральной улицы местечка Петровац, а с другой стороны  чернели руины жилых хорватских домов, уничтоженные за несколько лет до этого, сербами.

И своими газами видел уничтоженную и растерзанную страну и был потрясен развалинами Мостара и слышал канонаду  линии фронта у города Тузла…

Не дай БОГ вам и вашим близким увидеть и прочувствовать ЭТО.

И Кремль вам не поможет и путин  предаст, и эти поводыри-крысоловы, кровососы разбегутся. Вы знаете их поименно, и я знаю.
Даже приблизительно знаю, кто «заглянет» ко мне, ворвется в мой дом если не с автоматом, то с арматуриной, точно. 

А потом мой сын отловит … и отомстит. Не сын, так один из внуков! Кончайте делить Украину. Давайте вместе избавимся от злодеев, паталогических воров и коррупционеров вместе! Порознь это сделать сложно, если вообще возможно. И вместе построим Замечательную, Европейскую, Демократическую справедливую Украину.

ТРИ  ДОБИ  ЩАСТЯ  НА  ВІЙНІ

Так сталося, що саме Михайло Корнійович Гордієнко змусив мене по іншому подивитись на війну. Він був капітаном судна «Гідронавт» на якому я теж був капітаном. Але не всього судна, а тільки маленького наукового підводного човника і моє життя багато в чому заложило від Діда Корнєя, саме так, ми поза очі,  називали нашого капітана. І він свій обов’язок виконував бездоганно – скільки б годин ми не були під водою, Михайло Корнійович ніколи не покидав ходової рубки і кожних тридцять хвили йому треба було обов’язково доповідати про події під водою – про те, що бачимо, що робимо, що відчуваємо…

Але в часи спокою, у якихось дальніх переходів, чи коли океан не дозволяв нам проводити підводні роботи ми проводили довгі часи за доброю філіжанкою  кави чи  чаю, а деколи і чогось біль міцного. І час від часу у тих довгих морських розмовах, які наш капітан називав «доброю морською травлею», він розповідав про своє  непросте життя-буття. Серед тих розмов були і надзвичайні фронтові спогади. Де що мені вдалося запам’ятати, записати і згодом ці оповідання стали для мене величезним відкриттям іншої війни, іншого людського розуміння того страхіття де здавалося панує лише смерть, але несподівано є і життя та маленькі радощі.   

Нажаль нема у мене іншою, гарнішої  світлина, де він  при "іконостасі" звичайного рядового морського піхотинця, окопника. Ну, нема, але ще й тому, що не любив він фотографуватися.

А от оповідання, майже,  один в один, як розповідав.

Після коротенького відпочинку в тилу наш полк перекинули на нову ділянку фронту. Роті дісталося пологе передгір'я, де за кілька днів до нашого повернення на передову було жарко: все побито, поламано, підірвано і між нами та фріцами якийсь розвал: білий камінь-бут упереміш з цеглиною. Ми замінили страшенно побитий полк, який вже ледь утримував позиції: у наспіх виритих окопчиках лазити було можливо ледь не рачки. Отже, нам треба було і німців стерегти, і окопи із землянками рити. Ех-ма, життя-ганчірка «цариці війни» - піхоти. Хоча ми - не просто піхота, а морська, та ще й - із самого Севастополя, але що зробиш – війна.

Потім стали ми прислухатися до дивних звуків, що доносилися з боку «нічиєї землі». Спочатку вирішили, що німці витягують з розвалин на нейтральній смузі цеглу, щоб  побудувати бліндаж. Ще через ніч з'ясували, що вони зариваються в землю трохи не на середині «нейтральної смуги». Непорядок. Вночі комвзвода послав розвідку, але за умови у бій не вплутуватися, просто з'ясувати, що риє ворог.        

Уранці розвідники доповіли, що фріци риють якусь печеру-підкоп. Комвзвода вирішив начальству не доповідати, а за «археологами», як він сказав, постежити.

А ще через ніч ми дізналися, що ворожі солдати проникли всередину розкопки, і коли вилізли, щось потягнули в свої окопи.   

Нічого дізнатися не вдалося, але після цього фріци якось дивно поводилися у своїх окопах: не стріляли в наш бік і ракети освітлювальні не шпурляли у небо. Та й якось дуже весело в окопах було: ледь не до ранку на губній гармошці утинали і навіть тихенько пісні співали. У-у-у, морди ворожі!

А ще через ніч наш головний розвідник Ваня Петренко приповз і, захлинаючись, доповів – так, мовляв, і так – фріци п'яні!

У взводного трохи щелепа не випала: «Не може бути?»

І тоді розвідник простягнув йому фляжку. Той відкрив, понюхав і запитує: «Вино?»

«Так точно!» - відповів Іван. - «Німці п'яні уповзали і ось, загубили!»

Взводний ще раз понюхав, потім пригубив, крякнув і глибокодумно вимовив: «Вино! Та й яке смачне!»      

Після чого закинув фляжку, як піонерську сурму, і жадібно почав пити, і ми із заздрістю дивилися, як ходить туди-сюди його гострий кадик і як хмільна, божественна рідина вливається в його тіло, втомлене від війни.

Потім лейтенант підняв палець вгору, вказуючи кудись в небо, і тихим, але твердим
голосом вимовив:

«Ми, перш ніж доповісти начальству, повинні все ще раз перевірити. Зрозуміло?»

«Зрозуміло!» - прошепотіли ми хором, усвідомлюючи, що наступної ночі ми, можливо,
покуштуємо божественного напою.      

День минув спокійно. Ніхто не стріляв - німці, мабуть, відсипалися після пиятики, а
ми з нетерпінням чекали, коли прийде ніч. Проте в сірих сутінках на сусідній ділянці несподівано заговорив ворожий кулемет.

Йому відповів наш старенький «максим». І пішла писати свинцем піхота. Але, що дивно: ні ми, ні німці навпроти не стріляли одне в одного, кулі летіли кудись убік або вгору. Ми навіть не чули смертельного виску-посвисту. Вони, а потім і ми стріляли, скоріш, для бойового напруження, для загальної фронтової канонади, ніж для втрати живої ворожої сили. Та все ж до ранку ні наша розвідка, ні їхні виночерпії з окопів не висовувалися.

А вранці вартовий вбігає у командирську землянку, очі витрішкуваті і пошепки кричить:

«Мужики, кличте комвзвода, німці збожеволіли, вдень у підвал полізли!»

Ми, зрозуміло, хто в чому повибігали із землянок і до бруствера. Точно, три ворожих бійці з величезною флягою-термосом лізуть до розвалу. Біс його знає, що робити: стріляти - не стріляти?

Прибіг комвзвода, схопив бінокль і дивиться, але команду «стріляти» не віддає. Тим часом солдати супротивника, промайнувши на  вранішньому сонці своїми поганими, мишачого кольору, шинельками, проникли в підземний хід. А комвзвода раптом голосно, так що і ми злякалися, як закричить:

«Взвод, до бою!»

А ми, хто в спідньому, хто в бушлаті, оторопіли і дивимося на свого командира.

А він продовжує: «Перше відділення, заряджай кулемет. Приціл, ліво 45 градусів..!»

І раптом над німецьким окопом піднялася саперна лопатка з прив'язаною білою ганчіркою і якийсь фріцьонок в окулярах переляканим писклявим голоском як закричить: «Найн, найн, Іван, не стріляй! Ми - зараз, ти - потім!»

Лейтенант, трохи зачекавши, неголосно, але так, щоб німці почули, гукнув: «Відставити!»

От так ми і домовилися.        

І увечері, коли ледве стемніло, притягнула наша розвідка два десятки солдатських фляжок, наповнених відмінним білим, ароматним, кріпленим вином, і ми дізналися, що там, під розвалинами, - величезний, справжній винний підвал і винного пійла того просто нераховано-неміряно.

А ще через ніч наші притягнули, а точніше підкотили, невеликий бочонок, а там опинилося пахуче, солодке, темно-червоне, густе вино, і взвод пив, насолоджуючись, відігріваючи стомлені постійною близкістю смерті душі і, розігріваючи від знегод і лютої суворості війни виснажені тіла.

Три дні і три ночі ми без жодного роздратування слухали, як пілікає їхня губна гармошка, а вони спокійно слухали, як ми тихенько співаємо своїх пісень. Напевно, і їх, зігрітих вином, не дратував наш спів. Три дні і три ночі тривало наше хмільне солдатське щастя.

Але, на жаль, на четвертий день повернувся з лазарету наш замполіт, який занедужав. Принесла ж його нелегка. Він відразу все зрозумів і почав так кричати на нашого лейтенанта, що підскакували колоди в бліндажі, і єдине слово, яке ми добре розуміли «трибунал» звучало як вирок нашому, випадково розвеселому фронтовому життю.

У ту саму ніч, після короткого і запеклого бою, в якому, дивним чином, не було жодного вбитого, підвал зусиллями саперів був підірваний, а нам прислали нового лейтенанта.

А ми ще довго невесело підколювали одне одного, поїдаючи суху, холодну шрапнель-перловку з рідкими слідами тушкованого м’яса і запиваючи морквяним чаєм: «Товариші морські піхотинці, якому вину на ранок-сніданок ви віддаєте перевагу – червоному  або білому?»