Вербное Воскресения  

В Вербное Воскресения

Как Царь

Входил Он

В Ершалаим

И радовался

Люд простой

Поиском пропитанья

Измотанный

Не добрый

Не злой

Он нам дарует

Свободу

Освобождение

От рабства

И злой темноты

Цвели в саду

Гефсиманском

Весенние цветы

И пели птицы

Ранние

Вставайте

Встречайте

Человека

Вашей мечты…

В Вербное Воскресения

И ожидании благоговения

И неземной чистоты

Кто возьмет меня

За руку

И подведет к алтарю

Где  певчие

Будут славить

Его последние дни

И владыка кадилом

Размахивать

И петь молитвы

Псалмы

И будет воск

Со свечей капать

И Дева Мария

С иконы плакать

В предчувствии

Страшной

Бессмертной судьбы

             Л.Пилунский

Сентенции на руинах Херсонеса

                                     (Отрывок из повести «Другого времени не будет»)

Руины Владимирского собора в Херсонесе. Снимок сделан в 1971 году изнутри. В 1944, когда Севастополь освободили от гитлеровцев, над Собором была крыша. Все фрески и плафоны работы итальянского мастера погибли потом.... после того, как безжалостной рукой и бездушной головой партийного функционера, уже во времена правления Брежнева, было подписано распоряжение - крышу разрушить......  а оцинкованное, добротное, дореволюционное железо, пустить в дело!

«….

«….Херсонес свое, родное, близкое:  все эти колоны, улочки, ямы для засолки рыбы и ровные прямоугольники подворий и домишек, обрамленные все тем же известняковым булыжником, как и мой родительский дом в Симферополе,  до того как он исчез во имя квадратного бездушного и безумного безархитектурного домостроения на месте той самой, моей Бахчели.  Да, что там, тогда, да еще и сегодня, как все дома в округе здесь, в Ялте, Бахчисарае, Карасубазаре… все из того же замечательного крымского «камня-дикаря» 

Нет-нет, не знаю – я  так думал тогда, сказочным  летом, когда мой старший брат прихватил меня в маленький, чистенький, умытый дождями и людьми белокаменный Морской Город у самого, самого или сейчас, когда пишу, когда уже прожил  долгую жизнь?

Маленький, тихий, чистенький, но все еще обезображенный то тут, то там руинами- оспинками последней войны, город из памяти, город из реальности, город знаменитость… Сегодня Севастополь  совсем не такой, чопорный, излишне торжественный, как ни разу не ношеный орден на лацкане мундира за стеклянной витриной музея.

 Но это я теперь, сегодня, сейчас умничаю, мол, все знал, и все представлял, и запомнил, что тогда Севастополь был совсем маленьким, а руины Херсонеса такими величественными? Может быть! Но я уверен, точно знаю – с детства, с ранней юности:  руины эти меня влекли и манили, и приводили в безумный и благоговейный трепет. Они были, как бы, той давней, может быть, даже сильно преувеличенной точкой отсчета целой Вселенной, всего мира, что был не только рядом, но и где-то там далеко, далеко. И он был сразу частью Западной Ойкумены, но восточного мироздания. Нет-нет, не того Востока, что из Орды, из бескрайней Сибири, а какого-то другого, здесь рядом – за морем, за горами, где библейские тайны Ершалаима и благоговейный шелест страниц Корана у жаркого моря.

Если и европейский, то не такой как заманчивый и тогда для нас почти марсианский Париж или сказочно-исторический Рим. А если и Восточной, то не такой как Персия страна таинства и древности, где Мешхед и Персеполь или Индия где Аурангабад и Бхубанешвар...

Но, скажите на милость, а каким должен быть этот мир? Где место Крыма? А это Восток или Запад, или это и не Восток, и не Запад?

Только Крым никогда не был мостом, как сегодня кто-то хочет нас убедить, тем более соединяющим нас с огромным восточным соседом.

Мы не можем претендовать на духовный переход с Запада на Восток. Мостком между восточным и западным мирозданием, опередив нас едва не на столетие, стала Турция, которая, с времен Ататюрка, балансирует на шатком и для нее переходе из одного мира в другой.

Когда-то, я был моряком и своими глазами видел, когда мой корабль проходил через Босфор, как строили первый мост из Европы в Азию. Это было и потрясающее, и удивительное зрелище. Но лишь много позже я осознал,  насколько символично было это действие. И, прежде всего, для Турции, для ее народа.

Нам, жителям Крыма, не повезло, у нас отняли навсегда и этот сакраментальный акт-мечту – пропустить через себя, через свою сущность Восток и Запад. Впрочем, когда создавалось это стальное чудо – Босфорский мост, кто об этом думал? 

СССР уже был глухой азиатской провинцией на карте современного мира. А потом и Россия провалилась в еще большую духовную пропасть. Большую часть этого пространства населяли внешне европейцы, но они, странным образом, издавна наделены неистребимой жаждой быть архаическими азиатами-тиранолюбами. Гомо Советикус-Тираноплодный.

Что поделаешь, настоящих, сумасшедших философов – не марксистов, не материалистов, не академиков научного коммунизма, духовных скитальцев, затворников, большелобых Диогенов или таких как Григорий Сковорода изводили всегда и извели. Им не нужен пророк Бердяев, точно определивший, какими покаяниями спасти общеславянский мир и восстановить равновесие Востока и Запада любовью. Им подавай сумасшедшего теоретика-гегемониста, империалиста Данилевского.

В России гуманистов изводили издавна и методично, веками от Ивана Грозного до Андропова… и до теперь.

И тогда, и сегодня наш мир был, и уже давно, слепым от копоти славословия и словоблудия  придуманных, якобы, социально-справедливых наук, что застила глаза и отравила сладкий вкус поиска иного места в мире и иного движения огромного государства со всеми его душами. Похоже то, что строит и почти построила Европа и, может быть, удастся  Китаю, не осилить современной России…  И не догнать, и не добежать, и даже не добрести – глубинной, природной  тирании и вечного холуйства многовато. Много и сильно приумноженной случайными грамотеями, веры в сказку, в доброго царя, в волшебство, в случайное, чудеснейшее превращение вековечного Зла в моментальное Добро за чужой счет, за чужое горе. В нынешней России не хотят в себе растить Добро, убивая Зло, - его обязан кто- то подарить принести лишь за то, что он часть этой страны.  

 А где же Крым? Где место, небольшого, удивительного полуострова с его красотами, чудесами, разоренной и растоптанной историей, жителями запутавшимися в исторических и идеологических хитросплетениях… ? В России?

Ах, да бросьте! Причем тут колониальная политика и завоевания давно умершей империи, которая волей, не случая, нет, а страшной и неограниченной силой царствующих особ,  бесконечными жертвами положенных в землю безымянных горемык из Твери и Вологды, Рязани и Костромы, смогла уничтожить независимое государство Крымское Ханство и восторжествоваться здесь, во зле и силовом умиротворении. Потом, потом, потом…

Разве можно так долго и упорно рассуждать и утверждаться сказочными историями о доброте кровавого былого, но лишь только для того, чтобы убедить самого себя, что никто не помнит и не знает, что мир всегда было жестоким и не справедливым. А иным он и не мог быть, и здесь в Крыму тоже.

Нам повезло, после бесчисленных и бесконечных кровавых и опустошительных потрясения, как обломок той империи, полуостров тихо и мирно, вначале без древних своих детей – крымских татар и греков, а потом и вместе с ними, а еще с караимами и крымчаками, редчайшими народами Земли, и новыми поселенцами,  мирно причалил к берегу Украинского государства. Еще лихорадит, еще не ушла болезнь передела, но явные признаки выздоровления уже видны.

И не стоит рассуждать о том, что было бы, если бы? Не благодарное это занятие. Потому что, безумное количество обломков, тех или иных империй, стран, территорий, как многие считают,  оказалось не там, где должна была остановиться история, где должен был Господь остановить свой взор – да, что с того?  Теперь надо вместе решать, как сделать жителей этой земли счастливыми. ВСЕХ! Или почти всех. И обязательно! И не стоит теребить саднящую этническую рану. От соприкосновения раны имеют неприятность гноиться. Крым там, где он есть…

Да, что же это я умничаю? Это мое сегодняшнее восприятие окружающего пространства. Мир осознанный седым и уже не таким резвым человеком,  вставленный в размышления десятилетнего пацана. Но и тогда, и сегодня, купаясь в именах, названиях, преданиях, топонимах той Восточной Вселенной, но в новом, инородном и чужом мире новословья, новолюдства, я, каким-то странным образом,  ощущал себя частицей чего-то иного. И это иное, спрятанное в подкорке, таилось и избегало навязанному извне представлению того, что на самом деле произошло с Крымом, Севастополем, Херсонесом. И это новое представление путалось со старым и теплилось в глубине сознания до поры до времени, не выплескиваясь наружу. Но оно каждый раз оживало, когда я соприкасался с каменной памятью. И именно здесь во мне воскресала эта тайна-загадка, отличная от искривленной, искалеченной реальности. И в осознании себя такого, каким я есть, каким мне случилось стать, какую-то мистическую, волшебную роль всегда играл и играет Херсонес. Его добиблейская сущность существования, со всеми руинами, с каждым камнем и каждым обломком мрамора и его удивительная живая ирреальная-реальность. Эти античные руины были, и навсегда останутся для меня центральной и главной частью Севастополя… 

Вот написал и опомнился  – это же Севастополь часть, продолжение того древнего Города у самого моря. Ну, на самом деле, не может же быть отцом Человека его Сын. Тем более, что и Херсонес был Херсоном и Корсунем, а позже тюрки, разновеликие предки крымских татар,  его видели, бывали здесь и жили в этом городе-государстве и называли его Сары-Кермен, то есть Желтой Крепостью.

А ведь город и на самом деле желтый. Присмотритесь! Стены, руины, останки базилик и рыбные цистерны, и пифосы, и амфоры, и замечательная, вечная черепица…  все из желтого ракушечника и желтоватого известняка, охристой глины..., а позже и монастырь, и монастырские стены, и какие-то домики-домишки уже послевоенной экспансии новых херсонеситов. А розовые, белые колонны  из коринфского мрамора лишь только подчеркивали желтизну этого города-колдуна, любимца богов.

Теперь отреставрированный, а точнее построенный заново Владимирский собор торчат бельмом, огромной каменной занозой в глазу Херсонесской вечности. Тот старый Собор, убитый скорее даже не войной, а уже после войны человеческим безразличием, тупостью и алчностью был желтым. А этот? Неужели не поняли, не осознали радетели мнимой чистоты белого цвета, архитекторы без памяти и исторического внимания, что не надо бы этого менять, нельзя ломать цветовой код, заложенный создателями две с половиной тысячи лет назад. Увы, теперь, это обломок, камень, брошенный в прошлое…»

   

                                                                Л.Пилунский

                                                                Сентябрь 2013

Испытание акулой

В  человеческом  воображении  нет  более   кровожадного  существа,  чем акула. Она самая совершенная и безжалостная убийца океана. Сколько бы вы не читали леденящие рассказы очевидцев, не наблюдали на экране телевизора  или на фотографиях, как под водой орудуют эти древнейшие обитательницы нашей планеты, вам ни за что не удастся ощутить то, что испытывает человек, столкнувшись с акулой в ее родной стихии, в воде.

Научно-исследовательское судно «Гидронавт» после долгих путешествий по Тихому океану возвращалось домой, в  Севастополь.

Две недели кряду от Малой Курильской гряды и почти до  Сингапура нас преследовала безумная, бесконечная и изматывающая болтанка. Мы пережили два жестоких осенних тайфуна.  И вот, после нескольких дней отдыха в Сингапуре , судно вышло в спокойный и умиротворенный, Индийский океан. Он порадовал нас легким бризом, ясной и почти безоблачной погодой.

А после Цейлона, на подходе к Мальдивским островам мы и вовсе попали в полосу, полного штиля.

Как удивительно выглядит океан, когда он спокоен. Когда от его зеркальной поверхности отражаются облака. Когда ты  видишь даже не едва уловимое мерцание отдельных, самых огромных и ярких светил, а отражение всего, запорошенного звездами, небосклона. Ты наблюдаешь не лунную дорожку, а луну, огромную, в полнеба.  Лишь только от набегающей волны, покатившейся от нашего судна, она подпрыгнет и рассыплется на серебряные осколки.

Еще через несколько дней мы входим в Аравийское море. Где-то там по левому борту маячит в сиреневой дымке, едва различимый, на фоне  воды и неба, сказочный остров Сокотра.

Мы ложимся в дрейф, палубная команда опускает шлюпку на воду и экипаж начинает драить, чистить, мыть, красить надстройки, палубы, борта нашего, потрепанного за десять месяцев экспедиции, судна. Ничего, что по ржавчине, ничего, что через несколько дней после возвращения краска облезет, важно предстать перед начальством в блеске и красоте. Такова традиция – перед заходом в родной порт надо навести  марафет.

Все работают под палящим солнцем, а мы, со старшиной водолазной станции Сашей Онучиным, отправляемся под воду для осмотра днища и чистки кингстонных решеток.

Мы уходили под воду, под завистливые взгляды экипажа – за бортом плюс тридцать, парное молоко, но на палубе полюс пятьдесят в тени.

Первое ощущение – голубая, переходящая на глубине, в яркую синюю, невероятно прозрачная вода, как сказка, как фантастический рассказ про мир в котором ты лишь мимолетный гость. Мерно бормочут пузырьки воздуха, вырывающегося из легких, посвистывает редуктор акваланга. И никого, ни единого существа. Опускаемся метров на десять, дальше не пускают сигнальные фалы – без них капитан не разрешил работать под водой, зависаем над бездной и продолжаем восхищаться состоянием невесомости, парения, свободного полета.

Всплываем под корпус, отвязываюсь, Не смотря на протесты, передаю фал Саше и начинаю погружаться. Понимаю, что нельзя, но отказать себе  прочувствовать свободу в этом неповторимом, сказочном море не могу. Напарник грозит кулаком, показывает наверх и большим пальцем поперек горла. Понимаю ругать будут если узнают, но ведь могут и не узнать.

Внимательно поглядываю на глубиномер: 25, 30, 40 метров, зависаю на отметке 43 метра и только потому что достиг холодного слоя воды. Но и действительно, надо бы остановиться, глубина манит, пьянит и это еще не азотное отравление, а обыкновенное манящее ощущение пространства, которое ты покорил. Неизвестное чувство, испытать которое там под солнцем тебе не дано. Здесь ты скользишь, как птица. Твое тело и есть летательный аппарат, ты потерял тяжесть земного тяготения и можно кувыркаться, скользить боком, вниз головой.

 На мысе Айя или у берегов Тарханкута, где самая большая прозрачность  в Черном море, отчетливо видны предметы на расстоянии метров десяти, может быть двенадцать, то здесь…

Поднимаю голову, вижу как машет кулаком мой визави и наблюдаю весь корпус судна от форштевня до ахтерштевня, а это около семидесяти метров. Невероятно. И ни одной живой души, ни единого существа. Лишь только пузырьки воздуха, покидая легкие, дробятся в серебристый, взлетающий вертикально вверх, дождь. Вот и все, что нарушает этот пустынный мир открытого моря. А подо мной около трех километров бездны.

Потом мы долго орудуем скребками, освобождая решетку от водорослей и ракушек – это ведь не простое дело работа в космосе, пусть это и гидрокосмосе.  Пусть даже на тебе нет тяжелого, громоздкого и неудобного космического скафандра, но работа в невесомости требует особого навыка, долгих тренировок, особой сноровки. На земле есть упор – ноги, а под водой или в космосе только одна точка опоры, руки, которыми ты и работаешь, единственные помощники – опыт и смекалка.

Мне досталась работа попроще,  чищу бортовую решетку,  Саша донную, но он профессионал, штатный судовой водолаз, а я так, любитель.

 Работа была почти выполнена, когда неожиданно перед моим носом оказалась какая-то наглая рыбешка. Была она  полосатая, размерами ладони в три, как крупная вобла и никакого подозрения у меня не вызвала. Вот только вела она себя странно: нагло подлетела, сунула свой нос почти в маску,  подозрительно смело виляла хвостом и исчезла.

Я не почувствовал ничего тревожного, не сработал инстинкт, хоть и не обнаружил своего напарника на том месте где он чистил  решетку. И пузырьков от его акваланга  не было видно. Мне и в голову не пришло, что это за зловещий буревестник ко мне являлся. Безжизненное пространство и невероятная прозрачность убаюкало бдительность.

Только когда я окончательно закончил работу и принялся засовывать огромный скребок-отвертку за свинцовый водолазный пояс, оторвавшись от борта, то неожиданно увидел Сашу. Он стоял в рулевой насадке – это такое огромное поворотное кольцо установленное вместо руля, внутри которого вращается судовой винт и крутил палец у виска. Я осмотрелся – ничего.

 И тогда я сделал еще одну глупость, начал погружаться и…  столкнулся с той же наглой вертлявой рыбкой и только тогда сверлящая тревога разлилась по телу. Но было поздно, из-под киля вынырнул огромная акула.

Оказывается маленькая, проклятая, полосатая тварь  акулья тень, была рыбой-лоцманом. Она и «нашептала»  своей хозяйке, что здесь под судном бултыхается не пуганый лох.

Я увидел разинутую пасть, полную зубов, в несколько рядов, снизу как крючки, а сверху отточенные остроконечные ножи. Некоторые из них, самые передние, болтались на сухожилиях полуоторванные, но зато следующий ряд был хорошо подготовлен к кровавому делу. В трех-четырех метрах от меня, едва шевеля плавниками и сверля  черными, маленькими, безжалостными глазами, она отвернула и пошла по кругу.

 Огромное трехметровое туловище морского дьявола, заскользило по первому кругу смертельного вальса.

Я ощутил себя  маленьким, беззащитным человечком, стоящим на скользком льду огромного замерзшего озера, к которому приближается разъяренный тигр. Нет, это было страшнее. Мне было чудовищно страшно.

Из книг я знал, что сейчас очень важно не делать резких движений, куда-то быстро плыть, барахтаться, нельзя показать, что ты боишься, потому что волнение, твой страх, каким-то образом передается этой мерзкой охотнице, и она бросается в атаку. Вот только как, каким образом подавить в себе это чувство леденящего страха.

Исследователи, специалисты ихтиологи уверены, что сытая акула совершенно не опасна, вот только как можно узнать сыта эта зубастая тварь или сейчас приступит к трапезе. И мое бренное тело будет для нее славной закуской.

И все же мне удалось трезво оценить свое положение и я, уцепившись за бортовой киль-успокоитель качки мертвой хваткой,   старался не дышать, чтобы уменьшить предательски вылетающие из шлангов пузырьки воздуха. Я сделал вид, что спрятался, что меня нет...

 А еще через некоторое время на помощь пришел Саша: он принялся стучать по насадке и этот звук я хорошо слышал, размахивать руками, привлекая внимание акулы. И она «клюнула на живца», развернулась и пошла в его сторону.

И в этот момент я от страха выронил отвертку. Кувыркнувшись, она улетела в бездну, а я потерял последнее оружие. Спасло бы оно меня? Вряд ли, но это было единственное оружие. Можно было ударить..,,  ударить в глаз, например.. или.., меня охватило отчаянье, близкое к панике.

Тем временем, акула начала кружить вокруг Саши. Выбрав момент, когда зубастое бревно было достаточно далеко от меня, на противоположной стороне от насадки, я почти молниеносно, как мне показалось,  смог укрыться за  лопастями винта. Мой маневр акула заметила моментально и подплыла к нам очень близко – метра на два-два с половиной.  На этот раз я смог рассмотреть более внимательно и хозяйку и ее свиту.

Удивительно,  но лоцманов было штук десять-пятнадцать и у каждого было свое штатное место: два самых крупных у больших передних плавников, прямо перед носом  еще три и над спиной целая стая. Некоторые оставляли хозяйку и полетали к нам, но тут же бросались в погоню, заняв свое место. Снизу на белом брюхе были видны прилипалы.

И, несмотря на страшное напряжение, я про себя отметил, что выглядела она замечательно. Это была действительно совершенная убийца.

На  очередном вираже вокруг нас акулу обнаружили с палубы и принялись трясти страховочные фалы, мол, тревога.

Господи, знали бы вы, сигнальщики хреновы, что охота за нами длиться длится давным-давно. Увидели! По трепету фала и бесконечным подергиваниям, мы понимали, что на палубе судно началась легкая паника.  И тут-то произошло невероятное. В момент когда акула проходила между мной и направлением фала, какой-то умник там наверху решил таки дернуть из всех сил. И он меня выдернул из насадки, едва не в акулью пасть. Меня спасло то, что на этот раз испугался не только я, но и акула. Она шарахнулась и исчезла где-то за противоположным бортом. Ну, гад, подожди, выберусь на палубу…

И тут же, я не успел и глазом моргнуть, как мой напарник, старшина водолазной станции, старший, по водолазному делу, товарищ, бросил меня и бежал с поля боя, нет охоты. Где-то в глубине души я понимал, что он поступил правильно, но обида и предательский страх, затмевали здравый смысл. Акула явилась моментально, но мы с ней рассмотрели лишь мелькнувшие на трапе Сашины ноги. Он был уже в безопасности, чего не скажешь обо мне.

Ужас моего положения заключался еще и в том, что у меня в акваланге вот-вот должен был закончится сжатый воздух и рано или поздно я буду вынужден или задохнуться или, несмотря на зубастую тварь, всплывать.

Но на палубе понимали весь трагизм положения и с бака, с противоположной стороны, принялись бросать в воду какие-то куски, потом полетела и наживка – огромный крючок с фалом и насажанным увесистым  куском мяса. Акула  лениво отправилась к наживке.

Вот тут-то и я не стал раздумывать, а со скоростью, думаю превышающую человеческие возможности, рванулся к спасительному трапу.

Если не считать несколько глубоких царапин, «боевых ран», полученных в тот момент, когда несколько заботливых рук выдергивали меня, из воды, все обошлось.

А акула минут через десять таки попалась на крючок, но увы, поднять ее на палубу не удалось, она с легкостью перекусила фал толщиной с палец .

На этом можно было бы и закончить рассказ, после которого я долго не мог признаться, даже в узком кругу друзей, что был о себе лучшего мнения, если бы не еще одно событие.

Примерно через неделю нам посчастливилось побывать на необитаемых островках архипелага Сиха, у берегов Аравийского полуострова и там в лагуне, на небольшой глубине, я неожиданно наткнулся на … акулу. Испуг был настолько не прогнозируемый, что я моментально выскочил из воды на небольшой, торчащий из воды обломок скалы и замер. А акула все кружила и кружила рядом.

Так я просидел  минут двадцать под палящим солнцем, под странными взглядами и возгласами своих товарищей, закусывающих на берегу острова в небольшой прибойной нише-пещерке, в тенечке. И только когда понял, что они откровенно надо мной подсмеиваются, одел маску и рассмотрел проклятую хищницу и понял, что тот еще страх встречи с огромной акулой в открытом море на этот раз сыграл со мной злую шутку. Это была акула-нянька, совершенно безобидное создание, но, как уж тут не вспомнить, что у страха, действительно, и глаза велики. По внешнему виду, если не присматриваться, она мало чем отличалась от той, настоящей хозяйки Аравийского моря.

Л.Пилунский

Кабинетний нацизм

 Вчора, у суботу, стояв біля Представництва Президента у Сімферополі серед Євромайданівців і дивився на людей, майже людей, що стояли  проти нас: на молодиків з перекошеними від злоби обличчями,  на дядьків не дуже тверезих, але дуже злих,  на червоних сатанистів,  рекрутів з "руського блоку", "руської єдності"... Я слухав їх верещання, ствердження, що вони проти фашизму..., прислухався  до неймовірно  посиленого величезними гучномовцями, та від надриву вже ледь не жіночий галас хворобливого, та далеко не старого почесного пенсіонера - Голови «Партії пенсіонерів»: «вставай страна огромная…», спостерігав за кримським депутатом,  головкомандуючим місцевих "тітушек-гопників",  якій кожних 5 хвилин доповідав якомусь  свому фюрерочку з таємного кабінету по телефону, скориш  за все, "брехливі» повідомлення  з «фронту боротьби за правое дєло правлячої Партії».... 
  З суцільним внутрішнім переляком дивився на стареньких, хворобливих, але вірних служак російського імперіалізма, прибічників Минулого, Померлого, Зниклого у Всьому Світі... і думка болісно стукала в голову: невже вони дійсно почнуть бігати по вулицям, бити іновірців, іномовців… бити у обличчя, тих, які думають не так, як вони, інакше, будуть знущатися над дітьми майданівців, їх родичами....?
Та невже…, невже,  вони не розуміють що оті злидні з тієї клятої партії-змовников, подєльников, вже зробили з них схожих, подібних тим німцям, здавалося цивілізованих, освічених, але гітлерівського зразку страшних 30-х років.... ХХ століття? Потім проклятих, засуджених, але через каяття перед усім Світом повернувшихся до Правди, до Цивілізації... скрізь катарсіс...
Стояв під державним прапором Своєї, нашої Української Держави, під жовто-блакітним,  біля Представництва Керманича цієї, нашої Держави у Криму, а проти мене, проти нас верещав, вигукував злобу, образи... натовп, якийсь напівбожевільної юрби під прапорами іншої держави, якийсь однієї, блакитної партії,  якихось антиукраїнських рухів, угруповань...  червоних, кровавих, білих, трикольорових… Дивився і думав - а далі що? 
Це ж мої земляки, це ж люди з якими мені жили-пережили і житиме далі, дивитися один-одному в очі, розмовляти, спілкуватися…. І це коли вони, ще не перемогли, ще влада бандюків хапається, ще не збирається повертати захоплене, награбоване у мене, і  у нас, і у юрби...  У той час, коли весь Світ проти них, коли люди по всім країнам, благають припинити, знущатися над мільйонами, що так жити більше не можна…? А як же вони будуть себе поводити, коли вони, не дай Боже, переможуть? 
Ті тоді били євреїв, циган, бо та підступна Партія втімяшила їм, що, мовляв, вони не люди… А потім, вже потім, пов’язав всіх німців кров’ю,… вбивали росіян, українців, та всіх, які не німці. А ці нелюди - вже, майже зробили, що у Криму, на Донбасі, у Харкові, деякі журналісти і міліціанти, беркута..., впевнені, що українці в Україні, вже нелюди, бо перетворилися у «бандерівців», "західняків", "зрадників"….  А вони, майже, вже і не люди….
Та невже Господь цього допустить, та хай, як вони кажуть, і московський… коли є такий? 
Але я точно знаю, як вони будуть себе поводити, коли програють, а вони точно програють, бо ми приречені перемогти – бо наш Боже, справжній єдиний для всіх – українців, росіян, греків, німців, кримських татар, євреїв…на нашому боці, на боці Правди, на боці тих, хто бажає Волі і Честі! 
І тоді Вони, оці підштовхувачі, кабінетні перевертні…  зі щирою посмішкою підійдуть та тихенько, лагідно скажуть: «Це був жарт, ну, заробляли, ну захіщали награбоване, та не ображайтесь. Та ви і не можете так з нами, як ми за вами у нас діти, дружини, матері, робота, сусіді, палаци... Ми слабаки, а ви сильні Демократи, вам не можна...  
Та невже і на цей раз ми проковтнемо цю без наказну лють, брехню несусвітню, наклепи, шахрайство... кухонний та кабінетний НАЦИЗМ?
*


Леонід Пилунський

Кабінетний нацизм 

 Вчора, у суботу, стояв біля Представництва Президента у Сімферополі серед Євромайданівців і дивився на людей, майже людей, що стояли  проти нас: на молодиків з перекошеними від злоби обличчями,  на дядьків не дуже тверезих, але дуже злих,  на червоних сатанистів,  рекрутів з "руського блоку", "руської єдності"... Я слухав їх верещання, ствердження, що вони проти фашизму..., прислухався  до неймовірно  посиленого величезними гучномовцями, та від надриву вже ледь не жіночий галас хворобливого, та далеко не старого почесного пенсіонера - Голови «Партії пенсіонерів»: «вставай страна огромная…», спостерігав за кримським депутатом, голокомандуючим місцевих "тітушек-гопників", якій кожних 5 хвилин доповідав якомусь  свому фюрерочку з таємного кабінету по телефону, скориш  за все, "брехливі» повідомлення  з «фронту боротьби за правое дєло правлячої Партії».... 
  З суцільним внутрішнім переляком дивився на стареньких, хворобливих, але вірних служак російського імперіалізма, прибічників Минулого, Померлого, Зниклого у Всьому Світі... і думка болісно стукала в голову: невже вони дійсно почнуть бігати по вулицям, бити іновірців, іномовців… бити у обличчя, тих, які думають не так, як вони, інакше, будуть знущатися над дітьми майданівців, їх родичами....?
Та невже…, невже,  вони не розуміють що оті злидні з тієї клятої партії-змовников, подєльников, вже зробили з них схожих, подібних тим німцям, здавалося цивілізованих, освічених, але гітлерівського зразку страшних 30-х років.... ХХ століття? Потім проклятих, засуджених, але через каяття перед усім Світом повернувшихся до Правди, до Цивілізації... скрізь катарсіс...
Стояв під державним прапором Своєї, нашої Української Держави, під жовто-блакітним,  біля Представництва Керманича цієї, нашої Держави у Криму, а проти мене, проти нас верещав, вигукував злобу, образи... натовп, якийсь напівбожевільної юрби під прапорами іншої держави, якийсь однієї, блакитної партії,  якихось антиукраїнських рухів, угруповань...  червоних, кровавих, білих, трикольорових… Дивився і думав - а далі що? 
Це ж мої земляки, це ж люди з якими мені жили-пережили і житиме далі, дивитися один-одному в очі, розмовляти, спілкуватися…. І це коли вони, ще не перемогли, ще влада бандюків хапається, ще не збирається повертати захоплене, награбоване у мене, і  у нас, і у юрби...  У той час, коли весь Світ проти них, коли люди по всім країнам, благають припинити, знущатися над мільйонами, що так жити більше не можна…? А як же вони будуть себе поводити, коли вони, не дай Боже, переможуть? 
Ті тоді били євреїв, циган, бо та підступна Партія втімяшила їм, що, мовляв, вони не люди… А потім, вже потім, пов’язав всіх німців кров’ю,… вбивали росіян, українців, та всіх, які не німці. А ці нелюди - вже, майже зробили, що у Криму, на Донбасі, у Харкові, деякі журналісти і міліціанти, беркута..., впевнені, що українці в Україні, вже нелюди, бо перетворилися у «бандерівців», "західняків", "зрадників"….  А вони, майже, вже і не люди….
Та невже Господь цього допустить, та хай, як вони кажуть, і московський… коли є такий? 
Але я точно знаю, як вони будуть себе поводити, коли програють, а вони точно програють, бо ми приречені перемогти – бо наш Боже, справжній єдиний для всіх – українців, росіян, греків, німців, кримських татар, євреїв…на нашому боці, на боці Правди, на боці тих, хто бажає Волі і Честі! 
І тоді Вони, оці підштовхувачі, кабінетні перевертні…  зі щирою посмішкою підійдуть та тихенько, лагідно скажуть: «Це був жарт, ну, заробляли, ну захіщали награбоване, та не ображайтесь. Та ви і не можете так з нами, як ми за вами у нас діти, дружини, матері, робота, сусіді, палаци... Ми слабаки, а ви сильні Демократи, вам не можна...  
Та невже і на цей раз ми проковтнемо цю без наказну лють, брехню несусвітню, наклепи, шахрайство... кухонний та кабінетний НАЦИЗМ?
*


Л.Пилунський

Чайка - Ворона

В  Камышовой  бухте  чуть наискосок от проходной рыбного порта возвышается питейное заведение с гордым именем «Чайка». Днем на первом этаже когда-то работали магазинчики и буфет, а на втором принимала изголодавшихся временных и постоянных жителей рыбацкого района Севастополя, обыкновенная столовка. А вечером «Чайка» распахивала свои гостеприимные объятия уже как  вечерний ресторан.

Среди моряков, всяких там судовых механиков, штурманов, мотористов, мукомолов, электриков, боцманов, тральцов и портовой братии - докеров, судоремонтников, береговых матросов и иной случайной, залетной шушеры вечернее это заведение называлось не иначе как «Ворона». Днем «Чайка» - вечером «Ворона». Днем распивать в «Чайке» горячительные напитки запрещено категорически, под страхом всяких неприятностей, но рядышком, впритык  радушно манила в свое стеклянное чрево  пивнушка, где можно было выпить пивка и поговорить «за жизнь». Продувное это заведение было настоящим клубом уходящих далеко-далеко в океан и вернувшихся после долгих и долгих странствий, и называли его моряки «Вороньим глазом».

Здесь всегда можно было встретить старинного доброго друга, которого не встречал годами, а только слышал: работает у Южной Георгии на «Антарктиде», гоняется за тунцом в Индийском у Сая-де-Малья на «Калинине», тянет лямку за ставридой на «Тропосфере» в Тихом, или на Патагонском шельфе, а может быть и на Агульясе. А вот нас нелегкая занесла, аж под Кергелен…  

Позавчера «Мария Поливанова», вчера «Наталья Ковшова», сегодня «Орлиное», а завтра «Апогей» или «Перигей», «Кара-Даг» или «Аю-Даг»…

В «Вороньем глазу» большое рыбацкое братство залечивало разговорами и добрыми встречами, свои душевные, порожденные тоской по земле и земным радостям, хвори.

Здесь часами попивали-прихлебывали из простых, теперь почти забытых стеклянных кружек незамысловатое, но такое любимое «Жигулевское» местного севастопольского разлива. Здесь оно было доступным и его было много, рекой, а в океане о нем забытом, запретным старались не вспоминать, чтобы не захлебнуться слюной. Бывало так, что кто-то из близких или друзей и передавал в океан вожделенный напиток, но доходила бутылочка другая с кислицой и хлопьями, и не в радость, а в зависть.

Здесь же в стекляшке-забегаловке пили подолгу,  с расстановкой - а куда спешить, когда за спиной моря и моря. По носу вечный простор, а за кормой вечная кильватерная струя, и вахта: четыре часа через восемь, четыре через восемь и месяц, и два, и год, и два, и три…  Вечное море и моря, и моря, и океаны: четыре через восемь, четыре через восемь…

А в «Вороньем глазу» пивка вдосталь, всласть и добрые, чаще пустые разговоры ни о чем, но такие важные, что важнее домашних наговоров о том, что и это сломалось,  пока ты шатался по своим морям-океанам, и то, и это не покрашено - не побелено, и то забилось-засорилось, и дача заброшена,  и забор покосился, а балкон уже все застеклили, а мы нет...

Здесь в пивнушке рай, удовольствие, воля, свобода среди пустых кружек и гор чешуи, костей, скелетов и шкурок  виданной-невиданной рыбы со всего света, своего посола, своего вяления, своего приготовления. Я, когда еще  работали у Кап-Блана, на Патагонском шельфе, под Нью-Фаунлендом, возле Новой Зеландии,  рыбку эту из трала доставал, солил - в тузлуке, в бочке, в банке, а потом вялил -  на пеленгаторной, на юте, а потом хранил, заглядывая чуть не каждый день, принюхивался, присматривался, а не пропала ли, все думал, представлял, грезил наяву,  во сне видел, как войду сюда, в это злачно-сладостное незамысловатое заведение, как возьму кружку, другую, третью с горкой пенной, как начну чистить, сдирая кружева с вяленых боков, как потекут слюнки от аромата, духа рыбного, океанского, как угощу друзей и  под нее родную буду и сам прихлебывать …. жигулевское. Эка  братец, кум, сват, свояк, дружище какая у нас славная житуха с пивком, да с этой рыбкой! У-у-у...!

А вечером в «Вороне» собирался люд совершенно иной: лихой, загульный, не обремененный семейными заботами или временно или никогда. К примеру, стало керченское или одесское судно на ремонт на местный судоремонтный завод, или к причалу под разгрузку и гуляй рванина. Все холостяки, все без исключения даже те, кто с большим выводком и приличным прицепом.

А иногда бывало так, что отход судна по разным причинам не могут свои родные судоводители оформить: то с портовыми властями проблема, то карты не завезли, то карантинная служба «добро» на отход не дает... В таких случаях экипаж, по два три дня прощавшийся в родном кругу семьи, друзей и соседей, домой ехать уже не спешит, если живет не рядом в рыбацком микрорайоне в Камышевой бухте или попросту в Камышах, где его выпасут и домой затянут, а чего: морская тоска еще не догнала, не измучила, ревность не изглодала, сны про дом и уют не догрызли, вот он в питейное заведение и отправляется.

Последнюю копейку спустить в «Вороне» - дело вполне нормальное, ну чего ее возить полгода, а то и больше по Пальмасам, Сингапурам, Дакарам, Аденам, Гибралтарам. По себе знаю. Бывало, откроешь ящик каютного стола где-нибудь под Южным Крестом, у тропика Рака, в Баб-эль-Мандебском (Ворота скорби –авт.) проливе или в Гвинейском заливе, у Мозамбика или Аргентины, а там трояк завалялся, почерневший от твоих рук и выгоревший от морской соли и ты непременно про себя всхлипнешь – да за этот трояк в «Вороне» купил бы и это и то, выпил бы соточку, другую и закусил бы…, а он тут бедолажный лежит-валяется и меня не греет - дразнит.

Нет, это последнее дело перед отходом в моря все до копейки не оставить в питейном заведении. Уж если благоверная все до пятака выгребла, кармашки все до одного очистила, то это другой коленкор. Очищенных на судне видно сразу и издалека: они чинно, смирившись с судьбой, сидят у телевизора или делают вид, что читают роман или,   листают свежую  газету. В морях свежая газета – это когда за прошлый месяц. А здесь действительно свежая, даже вчерашняя, даже позавчерашняя. Некоторые изображают сон. Но как можно уснуть, когда в ближайшие шесть-семь месяцев ты и будешь что делать – работать и спать, спать и работать? Конечно же, были и такие, кто в «Ворону» ходили и ходят редко или даже очень редко, но за свои, без малого, тридцать лет жизни в тесном общении со славной  рыбацкой братией я не знаю ни одного, кто бы в заведение не заглянул ни разу.

   Нет, «Ворона» благое дело для моряка: там и выпить, и побалагурить-погутарить с сотоварищами можно, и со смазливой девицей потанцевать, прижав к груди в последнем земном вальсе не боевую подругу, а чудо для утешения и мимолетной любви. Таких славных, как на берегу девчат в морях не бывает, таких не берут или они там не приживаются, или от них одни неприятности. Моряк говорит как:  через месяц плавания, самый последний крокодил в море превращается в Брижит Бардо как минимум.     

А какие в «Вороне» были драки? По Севастополю, когда заходила речь об этом, друг другу напоминали такую присказку: «Драку заказывали? Получите!» И драки действительно были просто потрясающими. Ни в каких боевиках такого увидеть нельзя: там играют, притворяются, там синяки и боевые раны рисованные, а здесь все настоящее –  и разбитый нос, и подбитый глаз, и душераздирающие вопли зрительниц и восхищенные зрителей, и даже россыпи «золотых» с якорьками пуговиц по всем углам ресторации.  Все настоящее, а значит, и батальные  сцены захватывающими,  почище, чем в кинофильме «Война и мир» или «Человек с бульвара Капуцинов». Это были молниеносные боксерские турниры, лихие кавалерийские атаки, на вражеский бивак и контратаки с рейдами по тылам.

Но вот что интересно, никогда драки в «Вороне» не заканчивались трагически и не продолжались долго. Даже самое драчливое  воинство, в самом непотребном состоянии, прекрасно осознавало, что допустить стражей порядка на роль рефери и тем паче перенести разборки на нейтральную полосу, точнее в ментовку,  значило лишиться важного и доходного статуса «моряка загранплавания», сесть в резерв, надолго, может быть навсегда, стать бичом, береговым подметалой. Это была слишком большая цена, даже за самую замечательную драку. Так что надо было управиться исключительно в один раунд. И управлялись.

Бывало прибегут ретивые рефери при исполнении и начнут выпытывать, что, да как, а стоит перед ними: матрос, моторист, тралец, радист, акустик, механик, штурманец нос набок, глаза, точнее глаз, как у Михаила Кутузова или Моше Даяна и радуги одна другую догоняет, буквы «С», «Ф» и «Б» не сможет произносить дней десять-пятнадцать, хоть к лучшему логопеду води, но уверяет, что это произошло еще вчера днем на палубе родного судна во время погрузочно-разгрузочных работ. А тем, кто не верит этому рассказу, всем составом отдыхающих, хором, скажем: «Так и было!» А кто говорить уже не может, будут утвердительно кивать головой, причем из обоих враждующих лагерей. 

Только утренняя поверка, общее собрание в столовой команды, уже на отходе, уже на внешнем рейде выявляла участников ристалища: победителей и побежденных. Но ни стона, ни звука, ни жалобы, ни обиды – ну-у-у, вчера и погу-уде-е-ели!

Помню однажды глубокой ночью пришли бойцы из «Вороны» к судовому доктору зашивать губы, превратившиеся из двух в три, а то и четыре и на вопрос гипократового сына: «Обезболивающий укол делать?» Хором ответили: «Нет! Пусть быстрей злость пройдет!» Так на живую и зашивал.

Когда я еще был моряком вот такая «Чайка-Ворона» (или «Ворона-Чайка»?) было у нас в Камышах. Только, кто теперь об этом помнит?

 Л. Пилунский

Ода страху

Мы пришли из далекого, родного и теплого Черного моря в суровый и холодный Дальневосточный край на небольшом судне «Гидронавт». В трюме нашего судна стоит миниатюрная подводная лодка, всего на двух членов экипажа. Мы должны отыскать новые косяки рыб, скопления крабов и моллюсков. А потом по нашим следам, по составленным картам отправятся в моря-океаны рыбопромысловые суда: сейнеры, траулеры, консервные базы. Но это потом, а сейчас мы только-только начинаем перепахивать дно Дальневосточных морей.

Первые погружения. Первые впечатления. Непостижимо!

На траверсе бухты Витязь в заливе Петра Великого я ухожу под воду с Валерой Фейзуллаевым. Впечатления невероятные: гигантские синие и камчатские крабы, убегающие от нас на цыпочках на своих метровых ногах;  крабы-стригуны, распластавшиеся на илистом пепельно-сером дне; волосатые крабы, спешащие куда-то по своим подводным делам; актинии,  метрового роста, расставившие в разные стороны свои руки-ветви, скорее, финиковой пальмы, чем хитроумного глубоководного охот-ника;  упитанные округлые асцидии, оживляющие подводный пейзаж почти женскими грудями; креветки, прячущие полупрозрачные тельца за актиниями и асцидиями; осьминоги, подозрительно провожающие нас человеческими глазами; рачки-бокоплавы, кружащие вокруг прожек-торов, словно комары и мошки ночью на болоте в свете фонаря… А еще рыбы, рыбы, рыбы: любопытные, пугливые, наглые, безразличные, се-рые, черные, желтые, пучеглазые, зубастые, красивые, уродливые... 

Черное море – пустыня, здесь подводный рай. Адский, мрачный, чер-но-белый, но, судя по счастливому виду обитателей, таки рай. Каждые десять пройденных у дна метров – новые, невероятные наблюдения. Глаза разбегаются.

Я открыл для себя мир животных и растений, о существовании кото-рых, даже не подозревал.

Во время следующего погружения со Славой Поповым на аппарат напала стая кальмаров. Они пикировали, как космические истребители в фантастических фильмах, которые через много лет я увидел на экране в фильмах Лукаса… А тогда, на глубине около 200 метров, кальмары бесстрашно пикировали на забортные светильники. Ударяясь с глухим стуком о пластик прожекторов,  они выпускали струи чернил, замирали на мгновение от боли в нокдауне и, очнувшись, с безумным упорством снова бросались в атаку.

Рейс сулил нам радость открытий и счастье познания.  Мы должны увидеть то, что дано не каждому подводнику.

А потом... Потом на борт поднялся новый начальник экспедиции: молодой солдафон от науки, дальневосточник Витя Мирошник.

Боже мой, как же можно в столь нежном возрасте быть таким сухарем – закомплексованным и твердолобым? Его обуревали только дальне-восточные научные амбиции и приводили в бешенство наши открытия. Ведомственная ревность как будто закрывала для него мир человеческих взаимоотношений. Он был лишен чувства юмора и не замечал даже бес-хитростные морские радости: хорошую шутку, подколку, смешной, но давно надоевший фильм и пересуды о нем, обеденные или вечерние поб-рехеньки, судовой, но мировой чемпионат в домино…

Вначале мы приуныли – рейс и так не очень-то складывался: наш капитан пил беспробудно горькую, всех строил и любовался собой. Его помощники  благополучно меняли на встречных судах и в небольших прибрежных поселках консервы, капусту и муку, а также выловленные в море гребешки, крабов, рыбу… на водку. Мы никогда не делали этого – наш обеденный стол, если бы не эти самые подношения Нептуна, давно бы превратился в зэковский паек времен процветания ГУЛАГа. 

А потом на все махнули рукой. В отчетах писали не то, что видели, а то, что хотел видеть начальничек. Например, тралом подняли на борт несколько тонн розового гребешка, но он, злодей, приказал погружаться совсем в другом месте, чтобы открытие не подтвердилось. Позже в официальном отчете появится резюме: «скопление промышленного значения не имеет».

На первых порах злились, ссорились, пытались что-то доказать, а еще спустя время и мы научились менять дары морей на водку, а иногда и вино.

И потекла нормальная, морская, монотонная, но все-таки жизнь. Нет, не подумайте, что мы, как они там, наверху, пили беспробудно. Подводное дело такая штука, что сильно не пристрастишься: если с вечера принял, то на другой день под водой делать нечего. Да и судовой доктор к подводному аппарату и близко не подпустит.

 И все бы ничего, но появился у нового начальника еще один бзик – ему захотелось приобщиться к подводному делу. Оказывается, мы, севастопольские гидронавты, все видим и наблюдаем не так, погружаемся неправильно. И потому результаты, то есть научные изыскания, получают-ся искаженными, неправдивыми. Их нельзя обобщить и экстраполировать на вверенный ему дальневосточный регион. Собрав научную группу и гидронавтов, он произнес эпохальную речь, суть которой заключалась в том, что если он не совершит погружения, то советская наука понесет тяжелую утрату.

Мы уже собрались поднять дурня на смех, но неожиданно на его сторону встал наш капитан. Я, пилот подводного аппарата, сопротивлялся ровно неделю. За эти дни я пережил несколько скандалов, пять радио-грамм, в том числе от профкома ДальНИИ рыбной промышленности, четыре попытки подкупа, которые я официально требовал зафиксировать как дачу взятки «борзыми щенками», то есть корейской водкой с жень-шенем, три вызова на ковер к капитану и две угрозы быть списанным с судна.

А потом из Севастополя пришел приказ обучить начальника рейса азам подводного искусства и... доложить о погружении в пучину океана. Пришлось подчиниться.

Через неделю мы вышли в точку, указанную начальником рейса, и стальной люк захлопнулся над нами. Без происшествий погрузились и начали набирать глубину: 50, 100, 200... Наблюдаю за Мирошником. Вроде ничего. По цвету ушей – волнуется, но голос пока не дрожит.

Подводный аппарат устроен так, что я – пилот, сижу за пультом управления, а подводный наблюдатель лежит у моих ног перед шестью иллюминаторами, расположенными в передней сфере.  Я могу лечь рядом с ним и управлять аппаратом с помощью выносного пульта, но если нахожусь на своем кресле, то приходится доверять приборам  и лицезреть  напарничка. Так вот, сижу я и наблюдаю пятую точку новоиспеченного «капитана Немо».

За иллюминаторами давно глухая ночь, хотя время на бортовых часах 11 утра. Прожектора не включаю, то есть он ничего не видит, но что-то самозабвенно пишет. На трехстах метрах попросил, чтобы я включил свет. Включаю. За стальной капсулой ни одного живого существа, пустыня. А он пишет. Интересно, что можно писать в дневник погружения, если в бесконечном пространстве не только никто не шевелится, но и глазу не за что зацепиться? Разве что редко-редко мелькнет гребневик. Почти эфемерное прозрачное существо, мигающее бесконечным числом своих ножек-ресничек, с помощью которых гребневик и передвигается в пространстве.  Странное существо, похожее на ягоду крыжовника, путешествующее в океане в поисках крошечных живых существ, называемых зоопланктоном.

Продолжаем погружение: 350, 380, 385... Бортовой эхолот уже «пи-шет» дно. Скоро и мы его увидим.

Мы должны выйти на кромку обрыва, на так называемый свал глубин. От берега морское дно плавно «набирает» глубину, но в какой-то момент обрывается в бездну, переломившись, едва не на 90 градусов. На этой  кромке происходят главные события Океана. Вертикальное, так называемое апвелинговое, течение из глубины «тащит» с собой минеральные вещества. Питаясь ими, здесь размножаются самые крошечные обитатели океана, они становятся пищей более крупных, а тех, в свою очередь, поедают мелкие рыбы и так до самых крупных жителей гидрокосмоса.

На этих обрывах, на прозрачных пастбищах и начинается пищевая цепочка всех массовых рыб: от анчоусов до ставриды, сардины, скумб-рии…

К несчастью Мирошника, в этой части океана кромка свала глубин расположена на глубине приблизительно 410 метров. Я это знаю по при-борам да и по судовой карте. А предельная глубина погружения нашего аппарата ровно 400 метров. Вот тут-то я ему и устрою веселенькую жизнь. Он у меня точно ничего не увидит. Инструкция.

Начальник увидел дно океана и завизжал от восторга. Да я бы и сам закричал от невероятного зрелища: над кромкой парили мириады живых существ. Привлеченные нашим светом, к ним присоединились другие тысячи и тысячи. Вокруг нас кружился гигантский рой креветок, кревето-чек, бокоплавов, рыб, рыбешек, рыбищ, пикирующие ракеты кальмаров и еще какие-то морские жители. Это было феерическое зрелище.

И я, завороженный таинством бездны, опомнился, когда мы плавно ткнулись в белесый, чуть с кремовым отливом ил перед самой кромкой обрыва. Как же можно было так опростоволоситься! Мы стояли на глубине 412 метров, окутанные облаком ила. Через пару минут течение «сдует» муть, и новоявленный Кусто, блин, все и рассмотрит. «У-у-у-у!» – почти завыл я от досады.

Через пару минут перед нами вновь открылось потрясающее зрелище безмолвной, бесконечной, продолжающейся миллионы лет войны за продолжение жизни.

 Мирошник фотографировал, стонал от восторга, записывал, наговаривал на магнитофон... и неожиданно совершил роковую ошибку. Он приказал погрузиться глубже, за кромку обрыва. Я его предупредил, что мы и так за предельной глубиной. Но он сделал вид, что не слышит.

Я включил вертикальные винты, приподнялся над дном и двинулся к кромке. После сложных маневров  мне удалось посадить подводный аппарат так, что хвостовым стабилизатором он стал на кромку каменной плиты. Теперь мы выглядели как знаменитое Ласточкино гнездо, что  нависает над Черным морем у мыса Ай-Тодор. 

Обрыв хорошо просматривался в нижние иллюминаторы.

А вот ощущения? Это как если бы вы стали каблуками на краешек крыши высотного дома, а носки ваших ботинок висели над бездной.

Осмотревшись, я перебрался в нос, к иллюминаторам, к фонтанирующему восторгом Мирошнику, слегка его потеснив. От этого аппарат «клюнул носом» и...  Мы соскользнули с кромки обрыва, оглушительно громыхнув хвостовым стабилизатором по скалам и «пролетев», едва не с десяток метров, замерли на небольшом каменном карнизе.

Ощущения, скажу честно, не для слабонервных. Но меня больше волновали не мои чувства, а поведение первопроходца. 

Краем глаза я видел, как восторг на лице Мирошника сменился испугом, но я продолжал делать вид, что смотрю в правый нижний иллюминатор, беззаботно рассматривая бездну.

Шевелиться было нельзя, я был уверен, что аппарат снова «скользнет» вниз, но странное чувство превосходства над неопытным человеком, над его наконец-то проснувшимся страхом брало верх над благоразумием.

И тут он сказал мне что-то про опасность. Я громко ответил, что это смертельно опасно и через минуту вернулся в кресло пилота. Но как только изменился дифферент, мы вновь начали проваливаться в пропасть. Я видел, как перекосилось от ужаса лицо Мирошника.

Смотрю на глубиномер. Ничего себе, 437 метров. И снова раздался страшный, леденящий душу стук за прочным корпусом – аппарат нижней частью хвостового оперения, ударяясь об острые скалы, даже не пополз, а поскакал вниз, в черную бездну. Этот обрыв заканчивался на глубине двух километров. Представляю, какие у напарника круглые от страха глаза, жаль не видно, он все еще смотрит в иллюминатор или зажмурился? Мне хорошо видно, как  у него дрожат руки, он не может сделать запись в дневнике и в сердцах бросает карандаш.

И, может быть, впервые в жизни, я  испытал едва ли не сладострастное чувство злорадства: ему страшно, он напуган. Он, наверно, уже жалеет, что напросился в гидронавты. И вместо того, чтобы дать ход вперед маршевым двигателем и включить вертикальные винты на всплытие, чтобы аппарат перестал проваливаться вниз, связываюсь с поверхностью.

– «Гидронавт», «Гидронавт», я «Скат», прошу связи! 

Поверхность тут же отвечает:

– «Гидронавт» на связи, мы вас потеряли, вы исчезли с экрана гидро-локатора!

Но я совершенно спокойным голосом начинаю передавать параметры:  Глубина 400 метров, кислорода 20%, СО2 – 0,1,  температура в отсеке +15 градусов, температура за бортом +5, напряжение в батареях в норме, давление...

А он что-то лопочет. Нагибаюсь к нему и спокойным тоном спраши-ваю, что случилось. Он опять, явно боясь выдать дрожь в голосе, что-то говорит мне, я переспрашиваю. А сам краем глаза наблюдаю за глубиномером 441, 443... И тогда он выталкивает из себя, что глубина не 400, а ... Договорить ему не даю: «А ты разве не знаешь, что глубже 400 метров погружаться запрещено?».

Он еще надеялся, что я, может быть, не заметил, на какой глубине мы находимся. Может быть, я не видел этой пугающей, мрачной, черной, океанской пустоты. Но оказывается я все знал!

Догадываюсь, о чем он думал, но, демонстративно отвернувшись от иллюминаторов, больше он не проронил ни слова. Он признался, что ему смертельно страшно. 

Нет, ничего трагичного не произошло, и мы благополучно всплыли, но начальник на банкет в узком кругу людей, посвященных в подводное дело, не пришел. Он закрылся в своей каюте один, никому ничего не сказав. Не стал ничего рассказывать и я.

Через месяц наше судно ошвартовалось во Владивостоке. Береговая жизнь со своими соблазнами и прелестями проглотила нас с потрохами. К тому же в порт зашел наш «коллега», судно Академии Наук «Дмитрий Менделеев» с подводным аппаратом «Пайсис» на борту. Я с радостью встретился со своими друзьями, гидронавтами Сашей Подражанским и Юрой Беляевым. И все морские беды забылись за славной беседой и доброй чаркой.

Как-то поехали мы с Юрой за город, на какую-то дачу побаловаться сауной. И там я под страшным секретом рассказал, что с нами случилось под водой.

 Рассказал взахлеб, и как Мирошнику было страшно, и как у него дрожали руки, как он отвернулся...

Юрка  молчал, а я уже все сказал. Наступила неловкая пауза. Потом он тяжело вздохнул и спросил, неужели мне действительно не было страшно? И я с гордостью ответил, что конечно же нет.

Он еще раз вздохнул, налил себе полную стопку водки, махнул ее, не закусывая, и сказал тяжелым голосом:

– Если тебе не было страшно, то пора завязывать. Тебе пора бросать подводное дело. И поверь, мне жалко не твоего дурака-начальника, мне жаль тебя. Ты, друг мой, похоже, кандидат в покойники.

В нашем сверхопасном деле – страх, нет, не тот, что душу леденит, а тот, что в тонусе чувство самосохранения держит, и так не только под водой, но и в горах, и на скалах, это страховка, спасательная веревка, сигнальная система. Это твой единственный шанс остаться в живых.

 А Мирошник? Да, Бог с ним, он еще обязательно на тебя нажалуется, и ты долго будешь оправдываться, отмываться. Такие люди не прощают даже унижения, в котором сами и виноваты!

Так и случилось, начальник рейса написал множество кляуз и доносов, в которых не было ни слова о том погружении, но было много служебных сказок и былей, в том числе и подводных, в которых он не то что не участвовал, но просто придумал. И мы долго отбивались от комиссий и проверок. Так что, рассказывая эту историю, я вряд ли беру грех на душу.

А что же я? Так распорядилась жизнь, что через год, едва ли по своей воле, я уже не был гидронавтом. Стал журналистом, но слова моего друга помню всегда, только теперь, когда держусь за баранку автомобиля.

Л. Пилунский