Белый рояль. Рассказ моего капитана Михаила Корнеевича Гордиенко

Уже на излете войны меня заприметил адмирал NN и забрал к себе. Не хочу называть его имя, потому что лично для меня он сделал так много хорошего, что язык не повернется, как-то бросить тень на этого человека. Ведь такое поведение было обыкновенным и даже нормальным для того  времени.  Мы были победителями, а значит, так делали все, как во все другие времена победители над побежденными. А особенно те, кто носил большие эполеты и широкие лампасы. Мы, рядовые, что уже про них, окончание войны воспринимал, как личную победу.

Судьба нас свела под Измаилом на Дунае. Послали отцы-командира наш взвод морской пехоты  «оживить» полузатопленную самоходную румынскую  баржу, а в полукабельтове, на наших глазах, бронекатер натолкнулся на мину и взлетел в воздух. На катере кроме экипажа, находилось несколько высоких военно-морских чинов.

Катер затонул почти моментально, экипаж  и большая часть пассажиров погибла, а мне, я все таки родился и вырос в Туапсе и, хоть и просидел в окопах два года, морячком и ныряльщиком был неплохим,  удалось вытащить из воды полуживого адмирала. Потом кинули морского и мне выпало отвозить его в госпиталь и, так как его вестового на катере тоже убило, то он меня к себе и забрал.

Я с ним  воевал,  а потом и служил долго, до самого дембеля - много повидал и хорошего, и плохого. Мужик он был хоть и суровый, но уж, коль ты становился членом его команды, то должен быть лучше всех других команд – накормлен, одет и расквартирован. Особенно это касалось времени, когда наша часть стояла в румынском порту Галац, где работала Контрольная комиссия. А адмирал имел к комиссии какое-то отношение.

Нас у него, кроме трех лейтенантов и молоденького каплея интенданта, было девять душ: вестовой, два ординарца на побегушках, три телохранителя-охранника, повар, водитель почти музейного марседеса-кабриолета, на котором и нам доводилось покуролесить по Галацу и его окрестностям, и меня единственного настоящего морячка-матроса-механика-капитана его командирского роскошного из красного дерева с бронзовыми прибамбасами и финтифлюшками, итальянского катера.

И наступила райская жизнь. Служи – не хочу: одевались отменно – нашли швею она нам за хлеб и крупу форму подогнала так, что дома блатные позавидуют. А  жилье какое было?  Чуть не замок, кого-то графа спутавшегося с фашистским режимом, на берегу Дуная, с внутренним двориком и балконами.  К скудному казенному пайку преподало не только икорки осетровой и селедки дунайской, пальчики облежишь, но и шнапса трофейного, просто немерено. Мы его пить уже не могли - на шмотки цивильные меняли, чтобы после окончательной победы приодеться, как лучшие фраера из довоенных времен. А я умудрился даже старинную шпагу с позолоченной ручкой и адмиральский кортик выменять у какой-то шпаны. Жаль что, когда из Румынии съезжали увести не смог, особист, сволочь, себе забрал, сказав, что предметы конфискуются. А протокол на составил.

 Контрольная комиссия занималась тем, что делила румынское добро между странами победительницами, нашими западными союзниками. Такой дележ у них и назывался репарацией: нам вон тот завод, а англичанам этот; Вон тот катер или там речной буксир нам, а французам вот этот плавкран…

Делили долго и основательно и Галац на это время превратился в большой международный порт: белые-красные, комунисты-капиталисты, ленинские комнаты, бордели, балет, канкан, шансонетки, итальянские певички, индийские солдаты в диковинных чалмах, советские матросики  в бескозырках и клешах, и даже легендарный певец Петр Лещенко. 
Помните песню:

           ... Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый,

            Развевайся, чубчик, по ветру.
                   Раньше, чубчик, я тебя любила,
                   А теперь забыть я не могу…

Так вот я эту песню слышал своими ушами и не с пластинки, а в исполнении самого легендарного Лещенко… Там в Галаце.

 Все было в том городе, как, наверное, в древнем Вавилоне,Вавилоне, не было только покоя от особистов, разведчиков, патрулей всех стран и народов победителей, назойливых  румынских проституток, детишек попрошаек, да пленных вечно что-то копающих-колупающих и затравлено просящих хоть корку хлеба, хоть бычок-окурок.

В том городе, не очень пострадавшем от войны, долго ничего не происходило. Народ жил своей жизнью: пил, ел, гулял, воровал, работал, следил, патрулировал, дурил, дуркувал, пел…. А большое начальство, при очень больших погонах, своей:  ездили, заседали, ходили в театр, храбрые тайно в увеселительные заведения ныряли, жрали, как не в себя, пили, как не свою жизнь пропивали… . И больше ничего.

На больших закрытых заседаниях решали, кто какое добро заберет в счет ущерба нанесенный гитлеровским прихвостнем Антонеску и его армией, которая воевала против нас.

А когда на бумаге все добро поделили, то во все стороны света и повезли: пароходами, баржами, шаландами, катерами, поездами, самолетами и даже большими бричками, которые в Румынии назывались каруцами.

И вот тут-то все и началось.

Хотя, мы и раньше замечали, как всевозможные румынские просители приносят в наш просторный замок-дворец  коробки, свертки, пакеты, мешки, чемоданы со всевозможными  подарками за какие-то услуги или привилегии. Что было внутри, мы не знали, хотя и затаскивали, куда-то на самый верх, на третий этаж, под ключи и замок, закутанное добро. На нашу ощупь и бережность носителей было ясно, что там нечто дорогое и хрупкое. Ну, например, хрусталь.

Вестовой адмирала, Гришка, по кличке Отрепьев, за внешний вид «что на него не одень – мешком, умудрился один сверток грохнуть о мраморный пол. Внутри оказались осколки изумительной фарфоровой вазы с диковинной росписью – интендант осколки приказал немедленно собрать до крошки и утопить в Дунае. Гришке в лобешник получил и был отправлен в подвал, вроде бы как на губу.  

А еще среди даров от «благодарных жителей Галаца», были неописуемой красоты ковры, да из невиданных зверей шубы, горжетки, муфты и манто. Особенно адмиралу нравились подарки,  до этого ни слов таких не знал, ни зверей: изделия из лисицы-сиводушки и голубого песца. Вестовой их развешивал на балконе внутреннего дворика и легонько выбивал плетенной специальной выбивалкой, чтоб моль не сожрала.

А мы, иногда смотрели на мех и гадали, что за диковинный зверь был обладателем этой красоты? А не в Африке ли, часом,  бегал по склонам Килиманджаро.

Но все это были цветочки по сравнению с тем, что началось после окончания переговорного процесса, когда развернулась массовая погрузка станков и целых заводов, и прочего добра вывозимого в страну Советов за злодеяния фашистско-румынских оккупантов в Одессе и в Крыму.

Тут уж не только «большие погоны», но и рядовой солдат-матрос потащили все на что глаза победителя упали. В большом ходу были швейные машинки, которые поменьше, например, настольные «Зингеры» и швейные иголки. У моего напарника по адмиральскому катеру моториста-механика скопилось килограмм пять этих иголок, как и где он их экспроприировал или на что менял, сказать трудно. Но и мне добрых пол кило от него досталось – за просто так, по дружески. Кстати, ох, как сильно мне эти иголки и две пары швейцарских часов (по паре на одной руке и на другой, вывезенных в Севастополь) помогли выжить уже после дембеля.

Но главным событием экспроприационной лихорадки оказалось задание нашего высокого начальника.

Наш шеф, как неожиданно выяснилось, был большим любителем фортепьянной музыки, и поэтому он поручил нам выяснить где тут завалялся белый рояль. Лучше белоснежный.

Первый мы нашли в глубине сцены местного театра, где еще недавно пел незабвенный и неповторимый Петр Лещенко, сгинувший в одночасье перед самым началом массового вывоза добра. Но у рояля оказался хозяин – итальянский престарелый тенор, как оказалось, но по американской гербовой бумаженции, преследуемый фашистским режимом.

После такого облома мы рыскали чуть не неделю по окрестностям  и … в старинном, уединенном особняке таки надыбали то, что искали.

Нашли случайно. Ехали мимо на генеральском лакированном «мерседесе» и услышали обворожительную музыку. Остановились, зашли и обомлели. Посредине огромного и совершенно пустого зала, как выяснилось за день до нас, старинную мебель вывезли пехотинцы кого-то важного генерала и уже отправили по железной дороге с оборудованием швейной фабрики, куда-то в обездоленную глубинку России, стоит цвета подвенечного платья, огромный рояль. А перед ним малюсенькая, седенькая старушенция, вся в морщинках и в кружевных рюшечках, наяривает нечто уму непостижимое.

Мы постояли, послушали и поехали докладывать начальству о находке.

Вечером этого же дня нам выделили большой лендлизовский «студобеккер», чтобы мы это белоснежную музыкальную штучку экспроприировали. Подъехали, зашли… и что тут началось.

Бабулька оказалось известной пианисткой, к тому же еще и из знатного, благородного, старинного рода. Она взобралась на рояль, легла вниз лицом, раскинула дряблые, худющие руки и страшно закричала, что умрет вместе с инструментом, который ей подарил папа еще в прошлом веке. И таки умерла бы, если бы не личное участие бургомистра Галаца, старого хитрого коммуниста, выжившего при фашистах исключительно благодаря своей невероятной хитрости.

 Так вот этот бургомистр вспомнил про какие-то страшные бабулькины грехи и после долгих, безобразных и нудных, с истерикой и потоками слез батальных сцен, белый рояль с одной отломанной ножкой, уже глубокой ночью, был отправлен в долгое путешествие. Вначале в порт, потом в трюм баржи ,где его, на всякий случай, привалили ящиками с  каким-то заводским оборудованием, потом по Дунаю, Черному морю и в адмиральскую квартиру.

И только через много лет мне довелось, встретился с этим белоснежным чудом, но уже обшарпанным, поцарапанным, кособоким.  На крышке рояля громоздилась великолепная, цветущая китайская роза в деревянной кадушке,  стояли резные, нефритовые слоники, - мал-мала меньше, чудесная японская вазочки, фарфоровые зверюшки и статуэтки танцующих парочек…. 

Я с боевыми друзьями был приглашен на очередную годовщину смерти великого адмирала. Вот только на рояле никто не играл. Думаю, что и крышку инструмента давно никто не открывал. Мы сидели за столом, поминали адмирала, а мне все виделась та малюсенькая старушка, лежащая на крышке чопорного, величественного, тогда белоснежного инструмента и в ушах звучала обворожительная музыка.

(отрывок из повести "Другого времени не будет" )

С Днем медицинского работника, дорогие наши внуки и правнуки Эскулапа!

     Дорогие наши спасители и спасатели… Ну, что мы без Вас? Болящие, стонущие, испуганные, безнадежные... А с Вам - ого-го!

И дай Вам Бог, чтобы мы все вместе пережили, то, что на нашу и на Вашу долю выпало. Жить в эпоху таких перемен – не пожелаешь... А ведь это нам и Вам… Но мы все вместе переживем..

Все знают, что происходило в последние годы в медицине – кто еле выживал, кого замучили проверками и придирками, мизерными зарплатами, крошечными премиями, дырявыми, протекающими крышами больниц, убогими коридорами поликлиник, замызганными стенами кабинетов...  А в это время, кто-то крал безбожно, разворовывал медицину, жирел, носился между нами, больными на шикарных машинах, строил себе, за наш и Ваш счет дворцы и виллы... и дурел от своей безнаказанности, а потом, раздавая взятки из украденного покупал тех, кто должен был по Закону и…

Эх-х, но мы это переживем… Точно, обязательно переживем!

И сгинут воры и коррупционеры, мелкие и крупные жулики… Они сбегут, захлебнуться от жлобства или ....!

Вас всех с праздником – пусть будет меньше нас больных и больше, как можно больше всех нас и Вас – здоровых и счастливых!

А это? Это чиновникам и ворам от медицины посвящается:   

Ну, что мне власть

Ворую всласть

Сам у себя готов украсть

Мой адвокат мне просто в масть

Наймет судью и прокурора

И те расскажут – это страсть

Спасут от жуткого позора

И снова буду красть и красть

И сам собою любоваться

Но  честно – не умею жить,

В моей душе скребутся воры!

И мой удел в тюрьме сидеть…

И с петухами мерять «помидоры»

Одно научное, подводное открытие. По случаю!

На четвертую ночь своей бесконечной вахты под водой, я понял, что не столько устал, сколько мне надоело. Картинка было монотонной и однообразной: вокруг светильника, какой бы цвет ламп я не выбирал, собиралась стайка из нескольких сотен рыбок, которые кружились и кружились, образуя то большой тор, то еще больший шар, потом незаметно стайка редела, оставшиеся испугано шарахались и я оказывался почти перед пустотой. Потом подплывала какая-нибудь крупная рыбешка, например, скат или камбала… или, что-то таинственное, покрупнее. Это Нечто ни разу не заплывало в зону видимости, в освещенное пространство и я мог только догадаться, что Оно там есть, - замечаю, что-то вроде тени и… испуг стаек мелкой рыбешки.

Потому и не могу сказать, что это было дельфин, катран, белуга…? Нет, не могу даже соврать – не видел ни разу! Потом минут 20-30 ни единого рыбьего хвоста – лишь только всевозможные рачки, бокоплавы,  да, как в замедленных киносъемках, проплывали медузы, гребневики, копеподы… Их проносило течение между иллюминатором и светильником.
И еще, через несколько минут  новая залетная стайка врывалась в освещенное пространство – кружилась, кружилась… и исчезла.

 А, между тем, ракообразная мелочь, что постоянно крутилась перед лампами, выглядела точно, как мошкара и ночные бабочки возле костра, или в луче фонарика, где-нибудь у озера или болота…

Это было так похоже на земную крылатую мелочь, что, впадая в дремоту, я тут же уносился куда-нибудь в крымские горы, в Карадагский  лес, где у подножью вершины Тарпан-Баир, таятся два небольших озерца, что живут своей лесной жизнью и плещутся, и шумят камышами.  А их обитатели, местный хор крикливых лягушек, страдающих хронической бессонницей, переполняют все  окрест, оглушительным, любовным: ка-ка-ка-ва, ка-ка-ка-ва, урр-ва, у-уррр-ва…  

И этот коротенький, мгновенный полусон был таким явным, что пару раз, улетев в то лесное озеро на дне Черного моря, я едва не разбивал лоб, тыкаясь в иллюминатор подводного аппарата. И даже озирался - так, где же то озеро?

А тем временем пленки для съемок, оставалось ровно на сегодняшнее дежурство – завтра или шторм «убьётся» и мы всплываем, или я буду просто спать, есть, играть и трепаться с друзьями.

Чтобы не мучатся до самого утра в холодной камере, и четвертую ночь подряд наблюдать, что за стальным прочным корпусом, ничего, ровным счетом ничего не меняется, я решил «похулиганить». Дождался когда к светильнику подплыл большой косяк тюльки, включил сразу два цвета, самых на мой взгляд, привлекательных для обитателей подводного царства – белый, он самый яркий, и синий, прицелился хорошенько и нажал на кнопку «пуск».

Пленка в кассета закончилась на удивление быстро. И тут я вспомнил, что в ней было все лишь, чуть больше половины…

Э-эх, была, не была.  Вставляю последнюю полную, под завязку, кассету, неторопливо дожидаюсь, когда подойдет приличный косяк и... снимаю с "особой любовью", в предвкушении доброго сна…. 
Ну, не высыпался я днем – они, ну, экипаж лаборатории, целый день, что-то разбирают, потом обсуждают, то что-то там с ремонтом на выходит, то фановая система барахлит, то Вариадис, что-то варит-шкварит, то обедать собираются…. Ну, в общем, нет мне от них покоя….

Я вытащил из кинокамеры кассету, легко вздохнул, совершенно не чувствуя своей вины перед советской наукой, шариковой ручкой написал дату, посмотрел на часы – 3 часа 20 минут, глубина 63 метра. и тоже записал. Расписался в журнале погружения… и отправился досыпать свой сказочный сон про горное озеро на узеньком диванчике в кают-компании «Бентоса»

А утром шторм утих и к вечеру я перебрался на «Гордый», а на пару ночей, у тех иллюминаторов в наблюдательной камере, заступил коротать свою нудную ночную вахту с кинокамерой Анатолий.

А потом? Потом рейс закончился, и мы ушли в Севастополь. И только уже на причале, я признался Дроздову о своей ночной проделке: «Ну, засыпал, ну, сил больше не было, да и кто там заметит..?»

Мой начальник, друг мой, немного оторопев, посмотрел  на меня осуждающим взглядом и выпалил:

«Вот сразу видно, что в науке ты не профессионал… Любитель! Пленки-то нам выдали точно под определенное время эксперимента, и точное количество записей, а ты… Вот если бы это случилось там, тогда…, ну, когда мы, сотрудники ленинградского института, проводили  подводные эксперименты, тебя бы с треском бы и выгнали…»

Потом он помолчал, похлопал меня по плечу, засмеялся и сказал: «Ладно, что-то придумаем, прорвемся!»

На том и разъехались – я отсыпаться, после «праведных трудов подводных», а он – готовиться к проявке отснятого материала.

В те времена всю, любую цветную, обратимую, то есть для слайдов, фотопленку и кинопленку в Севастополе проявляли только два человека – братья Нестеренко. Кроме того, что они были классными специалистами, настоящими профессионалы и очень доброжелательными и покладистыми, так еще и нашими закадычными друзьями. Работали они химиками-проявщиками в Доме Быта возле железнодорожного вокзала…

Вот признаюсь – все мои домашние, морские, подводные, из дальних странствий и путешествий слайды и фотографии хорошего качества, сделали они.

Увы, их давно уже нет, но вот бросился в свои архивы разыскать их фотографии, чтобы вспомнить, улыбнуться, вернувшись в прошлое, и обомлел – все, что делали они – класс, и только две небольших фотки с их лицами, с их образами... просто жуть какого плохого качества…  А ведь тогда без них – ну просто ничего бы и не получилось, и не получалось!

Дроздов со всеми предосторожностями,  с непременными пробами-контрольками, с особой тщательностью, проявляя срезки пленки, с каждой кассеты, отыскивал режим проявки драгоценных научных, подводных кадров… А потом, наши друзья Виля и Валера Нестеренко, бросив все свои заботы и работы, с особой заботой проявляли наши подводные киносвидетельства поведения шпрота в искусственном освещение.  Нас, между прочим, уверяли, что до этого рейса никто в Советском Союзе таких работ не проводил. Уникальный эксперимент… Исторический. Ну, понятно, если бы не мои губительные выкрутасы, граничащие с научным хулиганством.

Когда все было готово Дроздов решил показать «научному миру» мой «брак» отдельно, как специальный  и заранее задуманный, эксперимент.  Мол, специально  сняли без всяких инструкций и методических указаний, чтобы им, мужам  ихтиологической науки, и показать, а нам, тогда, там под водой надо было «пристреляться».

В назначенный день и час в лаборатории отдела подводных исследований  базы «Гидронавт»,  зашторили окна, заправили пленку и…, под стрекот кинопроектора, научная братия уставилась в мигающий экран. Съемок было, как мне кажется через три десятка лет, минут на 10.

Кино закончилось, а научная братия молчит. Мы с Дроздовым переглянулись – с чего бы это? Самый умный, Николай Пахоруков, вдруг говорит: «А можно еще раз прокрутить, там, что-то не так?»

Толя ему: Айн, момент, только пленку перемотаю!»

Перематывает, вставляет, тушим свет, запускаем проектор, смотрим. Кинушка-короткометражка закончилась, а все опять молчат. А Пахоруков снова: «А еще раз можно?»

Толя пожал плечами: «Да, сколько угодно!»

Перематывает, вставляет, включает, смотрим и вдруг, Боря Колодницкий, вскочил, подбежал к экрану и как закричит:

«Ну, Палыч, ты и глазастый - так шпрот же, боком плавает!!»

И все, как загалдели, заволновались, принялись всплескивать руками, кричать… Короче, кинушку, под восторженные возгласы и крики, мы смотрели еще раз пять, пока Дроздов не взмолился: «Мужики, надо делать дубль, а то мы оригинал исцарапаем и больше никто, ничего не увидит!»

Потом мы с Толиком вышли на улицу и он мне говорит: «Вот ведь ни за что не узнаешь – когда и за что морду набьют, а за что и когда героем сделают!»   

«Ну, да…» - сказал я ему в ответ – «только, если бы не наши ученые-головастики, мы бы с тобой так и не узнали, что это открытие. Ну, почему я должен знать или не знать, как рыба на самом деле должна плавать? Боком-не боком, – ну, плавает себе и плавает… Я ее только в соленом, мороженом, пареном и жаренном виде и видел всегда...»

«Ну, да!» - ответил мне, смеясь Дроздов: «Только во имя случайной, но выдающейся победы и неповторимого научного открытия, надо взять хороший пузырь, а лучше два, забрать братьев Нестеренко и отметить… великую побуду нашей подводной науки!»

Что мы и сделали.

А открытие заключалась вот в чем. Исследователи всегда были уверены, что рыбы плавают, ориентируясь исключительно на гравитационное поле Земли, но когда мы, впервые сняли рыбу в искусственном освещении, а до погружений на «Бентосе» это было невозможно сделать по техническим причинам, то выяснилось, что рыба ориентируется не на гравитацию, а на источник света. Когда косяк кружится в вокруг светящегося прибора, то спинки рыб ориентированы на подводный светильник. То есть, тюлька плавает, боком, как камбала, а может быть, и кверху брюшком.

«Все, пропали мы с тобой» - сказал Дроздов, - «они нас теперь задолбают подводными съемками… Сейчас выколотят из Министерства бабки на исследования «своего» гениального открытия, напишут штук …надцать статей и диссертаций, а нас заставят снимать и снимать, и снимать….Вот влипли!»

У этой истории есть очень интересное продолжение, но, как-нибудь в другой раз...

Так вот, эту кинушку, кому только мы не показывали, кто только не хотел  посмотреть на это «чудо-природы», даже министр в Москве, даже Василий Песков на центральном телевидении, в передаче «В мире животных», даже мы с Толиком, летом на фестивале любительского кино в Севастополе всем зрителям. Ну, это как раз там, где, по настоянию главы Художественного Совета Крымского комитета по телевидению и радиовещания, мы получили первую премию… Оскароносцы, блин!

Далматинские восторги

           ***

Когда светлеет горизонт

Над синим-синим морем

И темно-синими

Далекими вершинами

И яркий звездный

Неба зонт

Над Адриатическими снами

И тьмою скрытый

Счастья стон

Мне не дает покоя

Поверить что я здесь

Среди скалистых шхер

Заливов

Безумной красоты

Песчаных пляжей

И обрывов

И отражение этих гор

Глазеющее в космос

Сказочными островами

Какое славное

Неповторимое знамение

Чуда

Волшебства

Везенья

Хоть  раз

Увидеть это

И быть

И ощущать

И любоваться…

Возьми хоть душу

На постой

Корчула

Ластово

Красавец Брач

Туманный Хвар

Хорватский брат

Души моей

Целитель

Врач…

Все эти гавани

И города

С безумными словами

Моих эпитетов

Метаний

Мечты сбежать

И спрятаться

и скрыться

Там…

Постой!

А как же Крым

Твой дом родной

Твой дым

Столетий

И покой земной?

Пусть это будет

Только сон –

Я в каждой бухте

И вершине

Искал

И находил

Бессмертный образ

Края

Что мне уже

До смерти

Боги подарили...

Сто счастливых часов под водой на борту «Бентоса»

(отрывок из повести "Другого времени не будет")

...И вот, судьба нас снова свела вместе – теперь Анатолий Дроздов мой начальник. Мы будем подводное кино снимать! В очередной раз сменился Министр рыбного хозяйства СССР, а значит, вокруг засуетились старые-новые «научные умы», которые принялись выпрашивать финансирование на новый виток глупых, но очень дорогостоящих исследований по вылову в Черном море рыбы на искусственный свет.  

И, примерно, через месяц такая возможность случилась. В районе Тарханкута были обнаружены первые промышленные скопление шпрота, то есть тюльки черноморской, с мудрёным латинским названием. Как это не странно, но тюлька родственница селедки, то есть, из того же рода рыбного,  Clupeonella, что вполне регулярно находит место на нашем столе . В Черном и Азовском море эту рыбку еще называют абрауской тюлькой - (лат. Sprattus sprattus).  Только она, уж очень маленькая, не доросла, как для настоящей сельди. Хотя я в своей морской жизни мариновал и морозил, солил-перчил, замечательную, почти сырую, лишь только замороженную рыбку-тюльку под закусь, сантиметров этак по 15-16. Отменное, доложу я вам, блюдо.

И вот настал день, когда на борту подводной обитаемой лаборатории «Бентос-300» мы вышли в море

В район  мыса Тарханкут лабораторию, то есть небольшую, настоящую подводную лодку, но с множеством иллюминаторов, как у жюльверновского «Наутилуса»,  буксировал бывший китобоец, а теперь судно сопровождения и обеспечения, «Гордый».

На следующий день, судно бросило якорь, а мы с Анатолием бросили жребий, как будем дежурить.  Первым, ну, конечно же, как и всю жизнь, выпало мне, и вечером «Бентос» отошел от стоящего на якоре «Гордого», погрузился и лег на грунт на глубине около 60 метров. 

На днище, ближе к носу подводной лодки, есть специальная наблюдательная камера с иллюминаторами. В ней лучше всего лежать, так как даже сидеть тесновато. Еще когда мы были в надводном положении, старший механик «Бентоса» Виктор Захаров выставил специальную штангу с подводными светильниками. Кабеля соединили герметичными разъемами с корпусом и выключатели провели в наблюдательную камеру.

Сейчас уже не помню, сколько было светильников, и какого цвета, но синий, красный, желтый и зеленый были точно.

Передо мной лежала кинокамера, инструкция, как, когда, на какое время, светильники какого цвета включать-выключать… и чистенькая, аккуратно разлинеенная на таблицы,  тетрадь. Снимай, пиши, запоминай, сколько рыбок подплыло и как они себя вели, как возбуждались и от какого цвета и, как успокаивались, и от какого…. Ну, вот и всё, на ближайшую ночь. Уже завтра я отправлюсь на «Гордый», на свет Божий, отсыпаться и отдыхать, а Анатолий уляжется на мое место - коротать ночное дежурство перед светильниками, наблюдая, как придурошная тюлька соизволит собираться со всего Черного моря, к нашим светильникам, чтобы  «поглазеть», как тут ее собираются на свет приманивать, чтобы потом и выловить. Всю! До последнего хвоста.

  Всю ночь я героически нажимал на «гашетку», прислушиваясь, как мерно жужжит-стрекочет пленка в кинокамере, маялся, включал-выключал светильники, записывал и, изо всех своих возможностей, силился героически не заснуть, - ну, я же днем я отосплюсь на судне. И ближе к утру, меня уже не волновали и не интересовали толпы-косяки мерланга, а по-простому пикши, а точнее черноморской родственницы трески, огромные скаты - лисы и коты, и даже  камбалу-калкана, что наведывались по очереди поглазеть на наше возможное, будущее устройство для уничтожение рыбных запасов Черного море… мне хотелось спать.

Не помогла и чашечка крепкого черного кофе, что притащил мне подводный кок, Леня Вариадис: «Не спи, старик, замерзнешь! Хлебни кофейку для сугреву…» Леня приступил, там, двумя палубами выше, в крохотном, проходном камбузе, к готовке завтрака для экипажа. Я это уже почувствовал своим носом – запахи под водой, в замкнутом пространстве, распространяются почти со скоростью света.

  Я уже мечтал о мягкой, судовой койке и крепком сне, после вожделенного душа, на белоснежных простынях, на борту бывшего китового убийцы.

Но не тут-то было. На глубине, там в наблюдательной камере, я ничего не почувствовал, а вахтенный, сменный экипаж мне ничего и не сказал  - на  поверхности, там под небом, в открытом море, к утру разгулялся нешуточный шторм. «Гордый» поднял якорь, отошел мористее и вынужден был – штормовать. То есть, с помощью малого хода, при работающих двигателях, ясное дело, держать нос судна против волны.  Изредка они опускали антенну-вибратор звукоподводной связи и спрашивали, как у нас там дне дела-делишки, а капитан, или его помощники отвечали, что мол, всё тип-том, лежим на грунте и даже не качает. После мы снова погружались в первозданную тишину и глубинное спокойствие моря.

В тот раз мне под водой пришлось провести, кажется, что 4 суток.

Что я делал? Ночью снимал, получал все новые инструкции от Дроздова, перезаряжал кассеты, по сто раз выслушивая указания, как их подписывать и, как их паковать, чтобы не дай Бог, не засветить… Потом, в первой половине дня, отсыпался на чьей-то койке, я же был лишним, на «Бентосе» мест ровно на экипаж. А еще завтракал, обедал и ужинал. И ночью пил чай с сухариками, пряниками и даже с оладышками… А чем Вариадис порадует!

А ближе к ужину – играл в нарды, забивал «козла», резался в «дурака». С капитаном Александром Грязновым и доктором Николаем Кришным,  даже пару раз расписали «пульку» - сыграли в преферанс, кажется, что «сочинку»… А с Толиком Игнатьевым, самым главным подводным специалистом на борту «Бентоса», а заодно и старшим помощником, в его барокамере расписали «гусарика» - третьего соучастника, для полноценной пульки, не нашлось…  

А еще я разглядывал дно нашего моря и его обитателей, болтал с экипажем, почти не о чем, и о чем-то очень важном, да разве вспомнишь… И был счастлив. Безмерно!

 Ей-ей, больше такого никогда нельзя будет повторить. Просто никогда и не только потому, что мы стали старыми, и даже не потому, что кто-то, кого я назвал, как это не страшно и горько, до слёз, что так рано, уже ушли навсегда…, и даже не потому, что нынче, как это не жутко и неправдоподобно звучит, русские и украинцы больше не братья, и даже не друзья, столько у них оказалось претензий и обид, что… Нет, не в этом даже дело - «Бентоса» больше нет!

Его, как мы не старались, не суетились, чтобы мы не предлагали, и какие только музеи из него не мечтали сделать… В Севастополе, в Балаклаве, на воде, под водой, на причале, в штольне, будь она неладна противоядерная…, порезали, как говорят моряки, пустили «на иголки». Разорвали, разгрызли на бесформенные кусочки металла, на дурацкие железячки, чтобы бабла заработать для кого-то бездушного. Короче, пустили на металлолом уникальную подводную лабораторию "Бентос-300" жалкие, ничтожные, черствые, бездушные и бездарные севастопольские чиновники и жлобы.

На Троицу отравили Каина

***

На Троицу отравили Каина

А люди жалеют Авеля

Но чествуют обыватели

Своего кумира Предателя

Что за сорок сороков

Сребреников

Нам подарил в этот день

Еще один праздник

Чтобы тень от мзды

Не убила

Последние ростки

Сожаления

Что мать их обоих

Любила

Да хоть и знала

Не задушила

Того кто с детства был

Каин-Каином

На Троицу солнце светит

И люди забыв о горе

Пляшут
Веселятся
Танцуют
Скачут

И каиновы злые дети

Памятники ему ставят

Шутихами освящают

Подлость свою

Не скрывая…

На Троицу отравили

Каина

Два его верных

Учителя

Два его главных

Мучителя

Два его лучших

Товарища

Чтобы спрятать подальше
Имя...

Известного Подстрекателя

Жизнь в стране тотального дефицита

И кто же теперь помнит, что такое дефицит?  Покажите мне того, кто знает, что это такое? Дети наши и слово это почти забыли. Теперь это понятие скорее из какой-нибудь научной литературы, чем из повседневной жизни. Например, дефицит материнского тепла или любви. Или дефицит мужской ласки…

А ведь совсем недавно, каких-нибудь 25 лет назад, дефицит любви родной коммунистической  Партии и ее Правительства к своему народу проявлялся повсеместно. И не только в виде отсутствия в магазине машин (и швейных, и стиральных тоже), но так же телевизоров, холодильников, пылесосов, а еще колбасы, цитрусовых, а иногда и хлеба…, что уж там про балык и красную икру.  Были времена, когда в магазинах кроме продавцов и соли вообще ничего не было.

Однако помните, конечно же, помните, те кому чуть за 25, как стояли в очереди с мамой, например, – "а я не одна, нас двое..", за синими и тощими курами, вареной колбасой (а другой-то и не было… на прилавке). А вы, что забыли как из стольного града Москвы привозили апельсины, бананы..? Какие бананы?! Вы что, сошли с ума? Еще скажите, что при советской власти вы ананасы ели-кушали, кокосовые орехи и киви!  Наш человек до сих пор уверен, что на земле растет всего-навсего три с половиной вида цитрусовых: лимон, мандарин, апельсин и немножко грейпфрута. Все остальное – это помесь, гибридные сорта перечисленных фруктов. Помела – это гибрид апельсина с грейпфрутом, а минола -  мандарина с апельсином, а цитрон с лаймом - это тоже лимон, чуточку другой! И никому в голову не приходит, что на самом деле цитрусовых море видов.

Наш многострадальный народ и до сих пор, по привычке, (а в Крыму теперь еще и от страха) заготавливает на зиму все, на что глаза глядят: помидоры, огурцы, грибы, патиссоны, синенькие - кошелками, кравчучками, варенье, консервы – полками, кладовками, орехи - мешками, коробками, капусту – выварками, кадушками…,  чтобы, не дай бог, зимой от голода не опухнуть-не сдохнуть, если случайно вернешься  в страну тотального дефицита.

Или вот, к примеру, мы были уверены, что машин на свете четыре марки – Жигули, Москвич, Запорожец и Волга, ну, еще, может быть, Опель да Мерседес с Фордом, то есть то, что досталось нам от военно-трофейно-ленд-лизовской памяти. А на самом деле в мире этих машин сто тридцать четыре марки. И знаете почему? А потому, что мы, кому за пятьдесят, родом из страны тотального дефицита.

Первый дефицитный прорыв в нашей семье был холодильным. Отец  купил холодильник в году шестидесятом -  с рук, у знакомого, который был близким другом  самого директора военно-торговой базы, как тогда говорили - военторга. Важнее этого человека в Крыму был только директор спецторга, снабжающего всех, кто пользовался тайными государственными благами, но не носил погоны, то есть всех, кто владычествовал в парткабинетах солнечного полуострова. 

База снабжала не иначе как генералов, адмиралов и прочую золотопогонную  штабную шушеру – из тех, кто на войне пороха не нюхал, но военные ордена и очередные к юбилеям звания получал сполна и регулярно.  Из тех, о ком говорят: войну сделали не они, но так как пахари передовой и окопов, несчастные кормильцы вшей, погибли  на той проклятой войне,  то эти и вошли в историю, как герои  победоносной и героической битвы за свободу и процветание социалистической Родины.  А, значит, все блага, привилегии  и вечный талон на покупку всякой невидали в закрытом от посторонних глаз заведении, рудименте торгсинов, конечной и вожделенной точки телефонного права, красномордой идеологии, вечного желания жиреть на теле народа и жить лучше, лучше и лучше, принадлежали им.

Нет, конечно же, на том заветном складе, спрятанном среди малоприметных завалюшек и бараков, тщательно охраняемых целым батальоном солдат, где-то в верховьях симферопольской улицы Крылова, бывшей Кладбищенской, отоваривались и настоящие герои, настоящие окопники. Они свой разовый заветный талон протягивали хозяину Его Величества Дефицита, опустив глаза и потупив боевой взор. Я однажды видел это своими глазами.

В потайных закромах Родины Красного Октября было все, и даже больше, чем  могло себе представить искаженное фантазией послевоенное воображение, а позже и прикид развитого социализма. Там можно было обнаружить отечественные автомобили типа предмета зависти всех урок и начальников страны - красавицы «Волги», а еще мотоциклы  «Урал», «Днепр», «Юпитер», а так же китайские фарфоровые сервизы, гэдээровские фаянсовые унитазы и раковины, финскую мягкую мебель, чешский хрусталь и люстры, болгарскую косметику, австрийские шмотки и башмаки, вьетнамские циновки, монгольские ковры…   А сверх того,  в тех «закромах для избранных» была припасена еще и всякая дефицитная жранина: икра и крабы, сыровяленая колбаса и даже ненюханая буженина и… о, Боже мой, вяленая таранька, закатанная в консервные банки, а так же венгерское и болгарское лечо и помидоры с огурцами в безразмерных банках, грузинские алкогольные чудеса, всякие там  «Твиши» и «Киндзмараули», армянские коньяки «Юбилейный» и «Двин», чешская «Бехеревка», югославский «Виньяк»… 

Да, что там говорить,  вдали от простого, но не обделенного стяжательством пролетарского глаза, и неухоженных рабочих рук, горами и штабелями возлежали коробки конфет и шоколада (вот ведь написал и  задумался - неужели и конфеты были дефицитом? И тут же опомнился – были, были, были, еще как были…), и пиво в коробках, и конфетюр, и желе…

А шпроты? Банку этой подкопченной рыбки можно было подарить на день рождения, как сегодня томик Агаты Кристи!

А туалетная бумага? Когда ее «выбрасывали» просто в городской магазин, то счастливчики, перепоясанные низками рулонов, как революционные матросы пулеметными лентами, наполняли улицы моего родного Симферополя.

А все это можно было купить на том складе без очереди,  без записи и даже без справки, что ты передовик производства, честный, преданный и правильно понимающий политику Партии и Правительства товарищ-человек.

Имея почти потустороннюю возможность попасть в тот крошечный прообраз Светлого Будущего, тебе уже  не нужно было добиваться хорошего к себе расположения начальства и рекомендаций смертельно завидующего коллектива. Ты входил в тайные райские кущи с простым талоном, и спокойно удовлетворял свою нестерпимую жажду утолить дефицит. И пусть не весь советский народ, а исключительно избранные индивидуумы имели право заглянуть под своды тщательно, едва ли не так же, как и военные базы с тайным оружием,  охраняемые  магазинчики для избранных, но именно это несметное и запретное счастье было гордостью страны «… где так вольно дышит человек».

И именно об этом теперь забытом счастье сегодня рыдают, стенают и плачут, вздыхают, страдают и с тоской вспоминают  те, кто туда входил, как мы тогда в соседний магазин за буханкой хлеба и бутылкой «шмурдяка».

Мне довелось увидеть это «невиданное счастье» лишь однажды. Меня случайно туда прихватили как грузчика родственники моего старинного приятеля. Ведь я тогда не знал, что никогда более не увижу сие тайное заведение, потому что коммунистический дефицит  смела волна человеческого желания жить так,  как те самые малогероические генералы и партийные выскачки-неучи с образованием, полученным в партийных школах. Мне кажется, что там, в этих заведениях, учили и тому, как этими базами пользоваться да народ  дурить этапами строительства Светлого Завтра.

Попав на склад, от растерянности и полного изумления, я так за всю оставшуюся жизнь и не вспомнил, что покупали родственники моего приятеля. Не помню, хоть убей, так меня заела та чудовищная несправедливость и высочайший цинизм с фарисейством тех, кто нам талдычил про построение справедливого, демократичного… А сами!  Э-эх, ма! 

Теперь  мы живем в стране, окончательно победившей дефицит. (хотя сейчас – это уже не факт!) Сегодня в дефиците только один продукт – гривни, бабки, рубли, гроши, бабло, баксы, тугрики, а всего остального - вдосталь. Сколько хочешь.

Сегодня товара на прилавках магазинов, бутиков, лавок, лабазов, базаров, базарчиков, лотков, палаток, пассажей, супер-  и мегамаркетов значительно больше, чем имели все вместе взятые горе-вершители той страны, куда хотят вернуться страдальцы за прошлым. И купить тот товар может каждый, без всякого исключения: кто не пропил, не проел, не поленился, кому хватило смекалки, расторопности, молодости, наглости, вороватости, задора, состоятельных детей или внуков, любовников или мужей. Пошел и купил, без очереди и даже без талона, и живи, как когда-то они, циничномордые.

В нашем доме, как я уже говорил, кремовое, точнее цвета слоновой кости, дефицитное холодильное чудо с округлыми углами появилось случайно. Купили не по талону, не по очереди, не по блату, а с рук. Отца приятель, такой себе человяга, знаменитый симферопольский портной-закройщик, который до войны в Варшаве на Маршалковской содержал дорогое швейное ателье,  уезжал с семьей куда-то далеко, навсегда, то ли на родину своего отца – в Польшу, то ли на родину своего пра-прадеда - в Израиль, а может быть, и куда-нибудь туда, где нет и никогда не было этого проклятого дефицита.

Перед отъездом он решил избавиться от тяжелого холодильного наследия. Сошлись в цене, ударили по рукам, и тут чудо было включено и заурчало на нашей  веранде, как диковинный заморский зверь. Оно запело свои негромкие песенки, поддрыгиваясь  и пошатываясь после самовыключения. В его чреве что-то плескалось, журчало и…, через несколько минут на наших изумленных глазах - а перед холодильником сгрудилась вся наша немаленькая семья, на сверкающей стальной стенке морозильника, к нашему неописуемому изумлению, образовался иней.

Так это дефицитное чудо и прижилось в нашем просторном доме на бахчельской окраине города.               

«Петро, у тебе ж є підвал, такий холоднючий, такий величезний, а ти це маленьке електричне нещастя купив», – сказал папин брат,  приехавший к нам в гости из села Григорьевка, откуда когда-то давно, еще до моего рождения прибыла в Симферополь  вся наша родня.  Он долго стоял перед открытой дверкой холодильника, пристально рассматривая чрево диковинного устройства, потом осторожно, как стеклянный шкаф, закрыл и глубокомысленно сказал: «А якщо току в дротах не буде, чи війна, не дай Бог, почнеться, то тоді що?»

«Томаш, яка війна? - парировал мой отец, - «ти подивись, як тут влітку м`ясо замерзає! Борщ -  ледь не тиждень свіженький!

За обеденным столом дядя выловил из стакана кусочек льда, сунул в рот, раскусил, хмыкнул, и, вроде бы одобряя покупку,  сказал: «Ніколи у житті влітку льоду не куштував!»

Так в нашей семье был побежден и летний дефицит льда.

А я еще долго выносил на показ, на радость и зависть своим друзьям, соседям и одноклассникам среди жаркого крымского лета, снег из морозилки новенького, удивительного, первого в округе холодильного чуда по имени “Днепр”.