Вот и КАРА ушел

    

Никогда не поверю и не смирюсь, что его нет, что никогда не услышу его вкрадчивый голос, с тонкой, но меткой подколкой, – от которой, может быть, даже и вздрогнешь, да потом сам же над собой и засмеешься… 
Он рядом, близко - завтра заедет, зайдет… Мы же не договорили, не договорились, я его не дослушал, и еще не все сказал….

Он был детским врачом, педиатром от Бога, но вот, что-то не заладилось с коллегами, а уж, кто-кто, а он с невероятной легкостью наживал врагов. Особенно среди начальников. Даже  ничтожной для кого-то, несправедливостью смириться не только не мог, но не умел и не желал, никогда. Потому и ушел…

Мы с ним встретились на научном судне-носителе подводного аппарата, куда он пришел спец-физиологом, то есть врачом, отвечающим за жизнь и здоровье судовых водолазов и нас гидронавтов.

«Пришел-приперся, буквоед, формалист…!» - возмущался мой напарник, второй пилот подводного аппарата у которого иногда «прыгало-шалило»  давление, и Виталий его на погружение не пускал. Никакие уговоры не помогли.

Вот так и выяснилось, что с новым судовым доктором, если это касается его профессии и твоего здоровья, договориться не получается. Невозможно. Не могу сказать, что я был в восторге, отправляясь второй день подряд, на несколько часов на дно морское.

Но так было всегда. Его надо было принимать таким, каким он был: дружба дружбой, а служба у каждого своя – есть показания – ныряй хоть на сутки, нет – и на минуту не пустит.

А как он любил и умел готовить, тут же у плиты или за разделочной доской, превращаясь в колдуна, в гастрономического шамана?

 «А вот такое кубете, ты пробовал? Нет!? Тогда ты  просто не представляешь, что это на самом деле? Это же не просто пирог с мясом – а кубете!! Караимское, крымчакское, крымско-татарское…. С картошкой? А картошкой каждый сделает, но без нее и чтобы вкус был тот же - это искусство. Я вот следующий раз когда приеду, сгоняем на рынок, купим баранинки, но выбирать буду я, и специи, и приправы, и зелень… А противень есть? Нет не такой, а вот такой…? Если нет, то купим.

И вот тогда ты узнаешь, что такое настоящее караимское    КУ-БЕ-ТЕ…. Это же от моего народа, от меня, от моих предком, я как будто бы это знаю еще до рождения. Слоенное тесто, рассыпается на пластинки, пластиночки, кругом крошечки - на усах, на бороде, на столе… И вкус маленьких кусочков курдючного сала….»

Теперь – не услышу, не узнаю, не попробую, не чокнемся бокалами, наполненные  добрым,  крымским, инкерманским…. да, пусть и ординарным массандровским, каберне…

А какие мы с ним блюда варганили на «Гидронавте». Пальчики…, да что там, ладони оближешь. Капитаном был незабываемый Дед Корней – Михаил Корнеевич Гордиенко. Если поднимали трал и там был анчоус или килечка, то непременно являлся Виталий. Мы выбирали, что покрупнее. Если хамса, то «веретено» – сантиметров 15-20. Не бывает? А вы стояли на палубе «Гидронавта», когда поднимал трал Дед Корней? То-то.

Мы с Виталиком, разделывали тушки – солили, перчили и наматывали на спички, каждые в отдельности пол тушки вдоль, без хребта. Сказал «мы»  - так нет же, это он, а я только помогал, на подхвате. Мне надо было  этот крошечный рулетик перевязать ниткой и морозильник.  И в этом был весь он – веселый, сосредоточенный, добрый и стремительный. И всегда знающий, где, сколько и как…

А вы пробовали ЕГО кхё с лимонным соком из белуги, да с лучком, порезанным тоненько-тоненько? Да, пусть даже и из чего попроще…?

Поваром он был от Бога…, многие профессионалы два дня к плите не подойдут!

Через пол часа, с начала его колдовства, Михаил Корнеевич звонил в каюту: «Ну, вы что там, поварёшки, строганина готова…»   

И уже под рюмашки, закусывая, невероятным блюдом, капитан говорил: «Кара, дитё, вот бросил бы ты свою докторскую профессию, и стал коком судовым – цены бы тебе не было. Ведь, если задуматься, то такого потрясающего блюда в Кремле никогда не подавали и не подадут. Эта рыба сорок минут назад еще в трале трепыхалась…»

Он, удивительным образом, умел не только рассказывать, вспоминать, но и тонко, до глубины души слушать и слышать. А это далеко не каждому дано… Даже, наверное, редко кому. А он, как раз и умел.

Мы с ним знакомы вечность… Нет, я не оговорился – он для меня останется живым, веселым и чуть-чуть печальным, слишком прямолинейным и до непостижимости, честным, и, до собственных страданий, щепетильным, и, до потери сознания, нетерпимым к несправедливости, и вовсе не только к себе…

Таких не любят совсем или любят и уважают навсегда, принимая какие они и есть. Виталий Кара был именно таким и останется для меня.

Он был со мной рядом во многих переделках.

И когда мы участвовали в спасении подводного аппарата Академии Наук «Аргус» с экипажем.

И когда, заработав по своей же вине, кессонную болезнь, он сидел со мной почти сутки в крошечной барокамере.

И когда в страшный шторм, на судовой шлюпке, спасая, едва не перевернувшись, умирающую женщину переправляя ее на военное судно-госпиталь.  

И когда по неопытности, ну, не знал, что и при всплытии с большой глубины в гидрокостюме, можно раздавить барабанную перепонку: не дочитал, не додумался, – а она чуть и не отвалилась.

Если бы не Виталик – быть мне глухим на веке. Но вот ведь, он долго что-то делал, смотрел, осматривал, по сто раз на день, ночью будил…. И зажила, приросла. А когда лор-профессионал осматривал, «любовался» полукруглым шрамиком, то я вынужден был соврать, что меня лечил в море настоящий лор, с большой буквы…, а фамилию забыл… А это он Кара. И ведь могло влететь – надо было на берег, к специалистам. И с работы бы выгнали…

Потом наши дороги разошлись – я отправился в долгую экспедицию в Тихий океан, он перешел на «Бентос». На подводной лаборатории он был не только доктором, но и подводным наблюдателем, и поваром, сам, добровольно, помогал во всем и делал так, чтобы было все комфортно, а приготовлено – очень вкусно…

И вновь его обидели, и новая волна несправедливости, потому что он был с экипажем, а не с начальством… А он не мог быть с теми, кто всегда, за любую цену прав. Прав даже и не по несправедливости. А он таким не мог быть и никогда не был…

 

Последний раз я с ним виделся 3 мая. Проговорили допоздна. О чем? Не о чем и обо всем. Рано утром он уехал в больницу, лежал под капельницей, говорил с доктором и уезжал, совсем расстроенный в Севастополь: «Давай обнимемся, а вдруг больше….»

Я его оборвал: «С ума сошел? Ты всем нам живым-здоровым нужен!» И в шутку добавил: «Вон еще позавчера сделал массаж плеча…, а старые раны к старости, ох, как ноют-болят, и, как рукой сняло….»

Он улыбнулся…

Через два дня, 5 мая, он ушел. Навсегда. В тот самый день, когда люди связанные с подводной профессией, отмечают День Водолаза… Так уж случилось, как все в его жизни.

Когда уходят такие люди, как доктор Кара, тихие, почти незаметные, но настоящие, понимаешь – у него все получалось, он все умел, и все делал как от Бога… Только свою жизнь не смог устроить, так как надо, потому что был больше для других, чем для себя.

Спасибо Виталик, что ты был…  с нами!

Нет, все-таки не так - это мы имели удивительное счастье, возможность – быть с тобой!

Царствие тебе небесное, друг мой, – ты успокоился на северном склоне Карантинной балки, откуда видно море, а если спускаться прямо вниз, вниз, то попадешь на берег Карантинной бухты, на другой стороне которой стоит древний и вечный, твой любимый Херсонес!

Л.Пилунский