Никогда не поверю и не смирюсь, что его нет, что никогда не
услышу его вкрадчивый голос, с тонкой, но меткой подколкой, – от которой, может
быть, даже и вздрогнешь, да потом сам же над собой и засмеешься…
Он рядом, близко - завтра заедет, зайдет… Мы же не договорили, не договорились, я его не дослушал, и еще не все сказал….
Он рядом, близко - завтра заедет, зайдет… Мы же не договорили, не договорились, я его не дослушал, и еще не все сказал….
Он был детским врачом, педиатром от Бога, но вот, что-то не
заладилось с коллегами, а уж, кто-кто, а он с невероятной легкостью наживал
врагов. Особенно среди начальников. Даже
ничтожной для кого-то, несправедливостью смириться не только не мог, но не
умел и не желал, никогда. Потому и ушел…
Мы с ним встретились на научном судне-носителе подводного аппарата, куда он пришел спец-физиологом, то есть врачом, отвечающим за
жизнь и здоровье судовых водолазов и нас гидронавтов.
«Пришел-приперся, буквоед, формалист…!» - возмущался мой
напарник, второй пилот подводного аппарата у которого иногда
«прыгало-шалило» давление, и Виталий его
на погружение не пускал. Никакие уговоры не помогли.
Вот так и выяснилось, что с новым судовым доктором, если это касается его профессии и твоего здоровья, договориться не получается. Невозможно. Не могу сказать, что я был в восторге,
отправляясь второй день подряд, на несколько часов на дно морское.
Но так было всегда. Его надо было принимать таким, каким он был: дружба дружбой, а служба у каждого своя – есть
показания – ныряй хоть на сутки, нет – и на минуту не пустит.
А как он любил и умел готовить, тут же у плиты или за разделочной доской, превращаясь в колдуна, в
гастрономического шамана?
«А вот такое кубете,
ты пробовал? Нет!? Тогда ты просто не
представляешь, что это на самом деле? Это же не просто пирог с мясом – а кубете!!
Караимское, крымчакское, крымско-татарское…. С картошкой? А картошкой каждый сделает, но без нее и чтобы вкус был тот же - это искусство. Я вот следующий раз когда приеду, сгоняем на
рынок, купим баранинки, но выбирать буду я, и специи, и приправы, и зелень… А
противень есть? Нет не такой, а вот такой…? Если нет, то купим.
И вот тогда ты узнаешь, что такое настоящее караимское КУ-БЕ-ТЕ…. Это же от моего народа, от меня,
от моих предком, я как будто бы это знаю еще до рождения. Слоенное тесто,
рассыпается на пластинки, пластиночки, кругом крошечки - на усах, на бороде, на столе… И вкус маленьких кусочков курдючного
сала….»
Теперь – не услышу, не узнаю, не попробую, не чокнемся
бокалами, наполненные добрым, крымским, инкерманским…. да, пусть и ординарным
массандровским, каберне…
А какие мы с ним блюда варганили на «Гидронавте». Пальчики…,
да что там, ладони оближешь. Капитаном был незабываемый Дед Корней – Михаил
Корнеевич Гордиенко. Если поднимали трал и там был анчоус или килечка, то
непременно являлся Виталий. Мы выбирали, что покрупнее. Если хамса, то
«веретено» – сантиметров 15-20. Не бывает? А вы стояли на палубе «Гидронавта»,
когда поднимал трал Дед Корней? То-то.
Мы с Виталиком, разделывали тушки – солили, перчили и
наматывали на спички, каждые в отдельности пол тушки вдоль, без хребта. Сказал
«мы» - так нет же, это он, а я только
помогал, на подхвате. Мне надо было этот
крошечный рулетик перевязать ниткой и морозильник. И в этом был весь он – веселый,
сосредоточенный, добрый и стремительный. И всегда знающий, где, сколько и как…
А вы пробовали ЕГО кхё с лимонным соком из белуги, да с лучком, порезанным тоненько-тоненько? Да, пусть даже
и из чего попроще…?
Поваром он был от Бога…, многие профессионалы два дня к плите не подойдут!
Через пол часа, с начала его колдовства, Михаил Корнеевич
звонил в каюту: «Ну, вы что там, поварёшки, строганина готова…»
И уже под рюмашки, закусывая, невероятным блюдом, капитан говорил:
«Кара, дитё, вот бросил бы ты свою докторскую профессию, и стал коком судовым –
цены бы тебе не было. Ведь, если задуматься, то такого потрясающего блюда в
Кремле никогда не подавали и не подадут. Эта рыба сорок минут назад еще в трале
трепыхалась…»
Он, удивительным образом, умел не только рассказывать,
вспоминать, но и тонко, до глубины души слушать и слышать. А это далеко не
каждому дано… Даже, наверное, редко кому. А он, как раз и умел.
Мы с ним знакомы вечность… Нет, я не оговорился – он для меня
останется живым, веселым и чуть-чуть печальным, слишком прямолинейным и до
непостижимости, честным, и, до собственных страданий, щепетильным, и, до потери
сознания, нетерпимым к несправедливости, и вовсе не только к себе…
Таких не любят совсем или любят и уважают навсегда, принимая
какие они и есть. Виталий Кара был именно таким и останется для меня.
Он был со мной рядом во многих переделках.
И когда мы участвовали в спасении подводного аппарата
Академии Наук «Аргус» с экипажем.
И когда, заработав по своей же вине, кессонную болезнь, он сидел
со мной почти сутки в крошечной барокамере.
И когда в страшный шторм, на судовой шлюпке, спасая, едва не
перевернувшись, умирающую женщину переправляя ее на военное судно-госпиталь.
И когда по неопытности, ну, не знал, что и при всплытии с
большой глубины в гидрокостюме, можно раздавить барабанную перепонку: не
дочитал, не додумался, – а она чуть и не отвалилась.
Если бы не Виталик – быть мне глухим на веке. Но вот ведь, он
долго что-то делал, смотрел, осматривал, по сто раз на день, ночью будил…. И
зажила, приросла. А когда лор-профессионал осматривал, «любовался» полукруглым
шрамиком, то я вынужден был соврать, что меня лечил в море настоящий лор, с
большой буквы…, а фамилию забыл… А это он Кара. И ведь могло влететь – надо
было на берег, к специалистам. И с работы бы выгнали…
Потом наши дороги разошлись – я отправился в долгую экспедицию
в Тихий океан, он перешел на «Бентос». На подводной лаборатории он был не
только доктором, но и подводным наблюдателем, и поваром, сам, добровольно,
помогал во всем и делал так, чтобы было все комфортно, а приготовлено – очень вкусно…
И вновь его обидели, и новая волна несправедливости, потому
что он был с экипажем, а не с начальством… А он не мог быть с теми, кто всегда,
за любую цену прав. Прав даже и не по несправедливости. А он таким не мог быть
и никогда не был…
Последний раз я с ним виделся 3 мая. Проговорили допоздна. О
чем? Не о чем и обо всем. Рано утром он уехал в больницу, лежал под
капельницей, говорил с доктором и уезжал, совсем расстроенный в Севастополь: «Давай
обнимемся, а вдруг больше….»
Я его оборвал: «С ума сошел? Ты всем нам живым-здоровым
нужен!» И в шутку добавил: «Вон еще позавчера сделал массаж плеча…, а старые
раны к старости, ох, как ноют-болят, и, как рукой сняло….»
Он улыбнулся…
Через два дня, 5 мая, он ушел. Навсегда. В
тот самый день, когда люди связанные с подводной профессией, отмечают День
Водолаза… Так уж случилось, как все в его жизни.
Когда уходят такие люди, как доктор Кара, тихие,
почти незаметные, но настоящие, понимаешь – у него все получалось, он все умел,
и все делал как от Бога… Только свою жизнь не смог устроить, так как надо,
потому что был больше для других, чем для себя.
Спасибо Виталик, что ты был… с нами!
Нет, все-таки не так - это мы имели
удивительное счастье, возможность – быть с тобой!
Царствие тебе небесное, друг мой, – ты
успокоился на северном склоне Карантинной балки, откуда видно море, а если
спускаться прямо вниз, вниз, то попадешь на берег Карантинной бухты, на другой
стороне которой стоит древний и вечный, твой любимый Херсонес!
Л.Пилунский
