"Про біль, та через біль""

На фото - Симферополь, предвыборный митинг, январь 1998 года, мы стоим на скамейке в парке им. Тренёва...

Отрывок очерка «Про боль и через боль».

Очерк написан ночью, на 9 день после убивства

Вячеслава Максимовича Черновола -16 лет назад.

….. 7. Дорога в нікуди

«...Є багато людей, які ні разу нікого не

зрадили, і пішли на Голгофу, але не

зреклися своїх ідей. Але я не знаю

жодного, хто би зрадив тільки раз...

Це повинні пам’ятати ті, хто

зважився на розкол, по суті, на зраду...»

В.Чорновіл, 1999 р.

Частина партійної еліти прекрасно розуміла, що будь-які революційні перетворення можуть привести до руйнування будованої роками всеукраїнської структури НРУ і «исподволь» почали атаку на дискредитацію її лідера. Саме він був головною перешкодою на їх шляху до необмеженої влади (приватизації) в партії. Однак на першому етапі ІХ з’їзду партії у грудні 1998 року «блискавичної перемоги» не сталося. Тоді низи партії, дві третини делегатів з’їзду підтримали В.Чорновола, і можливим претендентом на вибори-99 був названий не Ю.Костенко, а колишній міністр закордонних справ України Геннадій Удовенко.

Схема повалення В.Чорновола була гранично простою:

-     перший етап — майбутні вибори можна виграти тільки з молодим енергійним кандидатом (Ю.Костенко);

-     другий етап — головою партії може бути виключно кандидат у Президенти (Ю.Костенко).

Була й інша, «легітимна схема повалення» лідера, але для її здійснення був необхідний час — дочекатися грудня 1999 року чи якимсь чином наблизити звітно-виборний з’їзд (до офіційного моменту висунення кандидатів на президентські вибори-99).

Однак на шляху такого розвитку встали зовнішні сили, додаткові обставини і, можливо, найголовніше, — шлях цей передбачав відстрочку в часі. Це явно не влаштовувало тих, хто започатковував політичні заворушення в Русі. В.Чорновіл припускав такий розвиток подій і провів випереджувальний удар, приймаючи, зрештою, його особисто на себе. Він ще на початку літа 1998 року заявив про внесення таких змін до Статуту партії, які би різко обмежили вагу партійної номенклатури, жорстко регламентували діяльність партійної фракції, робили неможливим становище фракції «над партією». А головне — лідер партії збирався апелювати до низів партії з метою прийняття «виборчого кодексу НРУ на наступних виборах». Це, на мій погляд, і стало фатальним для Чорновола — бунт «рухівської номенклатури» став неминучим.

Розстановка сил на політичному полі України така, що на правому фланзі зможуть розміститися не більше двох претендентів на пост президента. Реальний третій стає смертельно небезпечним для кожного з них.

Той з них, хто потрапить у другий тур виборчих гонів, коли наляканий лівою загрозою правий електорат дружно кинеться голосувати «за менше зло», найбільш імовірно, і стане Президентом. Поява третього претендента робить передвиборні гони простою лотереєю, але ні в якому разі не запланованою і керованою політичною виставою.

У цьому разі важливо мати від Руху (з середини) такого кандидата, який спирався би не на «некерованого В.М.Чорновола і думку партії», а такого, котрий зможе виторгувати для себе і своїх найближчих соратників деякі блага. Причому в таємниці від низів партії і при можливості торгу з обома претендентами.

Така постановка питання була неприйнятна для керівника партії, але цілком влаштовувала «нових рухівців».

Відступ сьомий. Женя Павлов

Женя був водієм суперкласу. Я багато разів їздив з ним по Києву з його шаленим дорожнім рухом: і в години пік, і по нічному місту, і в страшну ожеледицю, і під зливою... Він завжди був спокійним, стриманим, з миттєвою реакцією. Йому не потрібні були похвали — це була його робота, і він виконував її на «відмінно».

Колись він був гонщиком, потім прибився до Руху, спочатку просто знайшов роботу — треба годувати сім’ю, двох дітей, стареньких батьків. Пізніше він, який знав Київ, як свої п’ять пальців, зі своєю червоною, бувалою в бувальцях «четвіркою», став у Секретаріаті Руху просто незамінною людиною. Якщо і можна було почути від нього якісь скарги, то вони стосувалися виключно машини.

Коли у Русі почалися заворушення, люди з «костенківського» секретаріату відверто запропонували йому перейти до них. Відмовився категорично. І тут же його позбавили машини. Залишився «безкінним» і без зарплати на довгі місяці...

Його ховали за добу до прощання з В.Чорноволом на Лісному кладовищі (разом поховати їх на Байковому влада заборонила категорично) недалеко від його непримітного будиночка, яких багато у передмістях великих міст.

Відспівував його у цвинтарній церкві немолодий батюшка за повним обрядом, але без хору, сам. Відспівував церковно-слов’янською, не українською, і розмовляв з нами, Жениними соратниками, рідною для Жені російською мовою, шкодував, співчував... а після панахиди раптом несподівано підійшов до Геннадія Удовенка і сказав: «Тепер Вам нести цей хрест, який не доніс Вячеслав Максимович, — тепер ми будемо голосувати за Вас».

Спи спокійно, Женю, в біло-рожевому дніпровському піску Лісного кладовища, ми знаємо напевне, що Твоєї вини у тій страшній аварії нема...

8. Чи рухнув РУХ?

«...В умовах прямої комуністичної

та імперської загрози вкрай шкідливими

треба визнати розмови про узаконення

опозиції в партії чи про партійні «крила».

Такі зміни необхідні не нам, а нашим

 ідейним противникам. Нам потрібні

не стільки крила, скільки міцний дзьоб...»

В.Чорновіл. «Якщо не я, то хто?»

 Київ, 1998 рік.

Все, що відбувалося у Русі, не могло бути несподіваним у розвитку і структуризації будь-якої нової партії. Це був пошук. Пошук шляхів становлення демократичних партійних інститутів, місця партії в політичному просторі країни, налагодження взаємних стосунків між партійною елітою і низовими структурами.

Якщо б... якби не звичайне людське марнославство, старе, як світ, випробування владою, невситима жадоба отримати в руки гетьманську булаву будь-яким шляхом, будь-якою ціною, аж до зради. Вони виявилися нездатними отримати її за правом і знайшли тільки один спосіб нею заволодіти — вкрасти. Для них, костенківців, надзвичайно важливим було якщо не назавжди, то надовго закріпитися на вершині партії, а для Нього, Вячеслава Чорновола, — не допустити будівництва (перевлаштування) партії такого типу, при якому зажиріла верхівка, малочисельна, але всемогутня і всесильна, може нескінченно довго керувати партійними низами, партійними масами. Маси для «еліти» раз за разом добувають перемогу, а така еліта за коефіцієнтом відданості роздає подачки.

Не про таку партію мріяв у мордовських таборах і в якутському засланні Вячеслав Максимович Чорновіл. Не про таку партію говорив він під час передвиборної кампанії в 1998 році (пам’ятаєте: «Бандитам — тюрми!»), не про таких соратників він говорив («У Русі немає корумпованих чиновників»). Низові структури його підтримали. Його партія залишилася з ним — «священні корови» пішли проти.

Епілог

Слухаючи сьогодні тих, хто до самої смерті цькував Його, топтав ідеї Його, звинувачував у невчинених гріхах, хто без закидів совісті викидав Його з кабінету, з Його Руху, з історії, хто кричав з трибуни їх зборища: «Важко переступити через Чорновола, але необхідно...», а тепер говорить про єдність партії, про об’єднання усіх демократичних сил, про свою чисту совість і клянеться іменем Його і розповідає про роки спільної боротьби..., думаєш: Юда Іскаріот і Понтій Пилат і всі ті, хто кричав: «Розіпни його!», після страшної мученицької смерті Христа також взялися розповідати, як любили вони Його, як поважали і шанували Його і тепер закликають до єднання в ім’я його.

...останнє

Ми приїхали на місце загибелі В’ячеслава Максимовича і Жені Павлова ближче до вечора. До дорожнього знаку «перехрестя» був прив’язаний портрет і лежали квіти. Навколо від вітру колихалося море озимої пшениці, що набирала зелені. Мовчазно похитувалися ще голі дерева придорожніх посадок і тут же, на обочині, лежала перемішана з придорожньою землею та сама пшениця... Пшениця, якою була навантажена та сама, Богом проклята вантажівка. Сліди гальмівного шляху, осколки скла, маленькі дзеркальні квадратики фар. Вони відбивали останнє світло, яке висвітило їх убивцю. Тут Він пішов. Ми стояли і плакали. Уже немолоді мужики, які багато чого бачили і багатьох втратили... Плакали і не встидалися — ми втрачали того, хто вів нас до світла. Вів і майже вивів... Ми плакали і збирали ту пшеницю. Збирали руками, збирали довго, вибираючи по зернятку з пересохлої придорожньої землі, і кожний загортав у свою хустину, і всі разом збирали у великий селянський мішок — нехай хтось засіє поле. Заколоситься хліб, і наллється колосся, і отяжіє, і принесе нові зерна, і виросте новий урожай, і його знову вкинуть у землю, у чорну родючу землю ЙОГО, моєї, нашої з вами України. І так буде завжди.

Леонід Пилунський

На русским языке

Было напечатано в газете

«Республика Крым»

в мае 1999 года.

И это была единственная публикация –

другие  легальне издания Украины

печатать отказались.

Полностью текс опубликован в 2002 году

в моей книге «Билет в Театр Грёз».

Симферополь:

«Доля», 2002. -448 с. илл. ISBN 966-7980-59-6

ББК 84 (Укр-Рос)

Прости маэстро - я в Барселоне к тебе не попал

Когда-то мне безумно повезло. В Вашингтоне, уже собираясь на фуршет в честь пребывания украинских журналистов в США, я наткнулся на огромную афишу выставки Пабло Пикассо. Было это под вечер и до закрытия часа полтора, но я не раздумывал...

Меня не выгнали, а лишь только переспросили, откуда я упал на их несчастную голову?

   Я шастал по пустым залам вместе с охранниками и уборщиками  добрых четыре часа... Вокруг суетились, сновали какие-то киношники и телевизионщики, и фотографы…. Свой фотоаппарат я, как и обещал, не доставал из чехла. В гулких, почти пустых залах, наполненных приглушенными голосами и коротеньким эхом, люди были заняты повседневной, рутинной и однообразной работой, - лишь только я, мне казалось, млел и удивлялся своему везению и счастью.

Уже ночью я не спеша брел в  гостиницу по засыпающей столице, еще вчера безумных и самых лютых наших врагов, американцев, уставший, счастливый, голодный...

Утром коллеги с восторгом рассказывали и пересказывали, ах, и каким же замечательным был фуршет, какие были яства были на столах, канапки, напитки, тисточки…  И каким вежливыми, обходительными были бонзы самого большого в мире журналистского профсоюза, как замечательно играл на фоно известный музыкант - афроамериканец....

Да, разве я слышал и слушал.... я парил и улетал к Великому Мастеру, упиваясь увиденным и удивительным миром творений и грёз.... самого Пикассо. Это же были не копии, не блеклые репродукции, а тот самый холст, картон, лист бумаги, к которому прикасался Он, Его кисть, Руки мастера. Я точно знал, что никогда больше в своей жизни не увижу в живую все эти картины, рисунки, эскизы, скульптуры, наброски…, собранные на несколько дней со всего мира. А они, живые-неживые, но оживающие от моего взгляда,  все вместе, застывшие на веке образы-дети, может быть, никогда и не соберутся вместе. Ну, уж при моей жизни… так никогда.

То был последний день выставки, уже утром, из окна автобуса, который увозил еще куда-то, я видел, как снимают афиши с Его автопортретом…

И пусть говорят, пусть, что все не так в его образах, а я это слушал так множество раз, так много лет, почти всю жизни – только кто они, мы все, все вместе, а кто Он?

Через полтора десятка лет я был  в другом удивительном городе – в чудесной Барселоне, куда, юный, 13 летний Пабло Диего Хосе Франсиско де Паула Хуан Непомусено Мария де лос Ремедиос Криспин Криспиньяно де ла Сантисима Тринидад Руис и Пикассо, отправился из Малаги учится в Академию Искусств...

Нас водили по запутанному и потрясающему старому городу, по его кривым и узким улицам, едва не средневековой Барселоне, и мы случайно наткнулись на музей Мастера. Я рванулся куда-то туда по стрелке, к музею, в узкие и мрачные лабиринты, но юный крымский партийный функционер, но, увы, лишь он «командовал парадом», что есть мочи завопил так, что шарахнулись прохожие: «Куда? Да что же там можешь увидеть? У нас нет времени рассматривать эту мазню…»

Увы, большинство решило, что мы не идем, не пойдем, не увидим,  не узнаем, не прикоснемся глазами к творению бессмертного. И я смалодушничал, мне еще хотел побывать и там, и там, и где-то там, и на Еврейской горе…

Прошло несколько лет, а я вот, все никак не могу простить себе, что не смог…, не послал к чертовой бабушке, к ядрёной матери, не бросил этого, в сущности, никчемного…. Вот увидел бы то, что никогда не увижу и не узнаю – Маэстро Пикассо, так много натворил, написал, изваял на этом свете, что, говорят, посмотреть все и невозможно, нужны годы и годы…, а может и целая жизнь. Он творил каждый Божий день, что отмерил ему Господь, каждый час, каждую минуту, всей своей долгой жизни. 

И в яме выгребной увидеть можно звездопад

     ***

Живой!

Ну что с тобой?

Пора бежать в Гоа,
А может на Мальдивы,

Кирибати, Самоа

Где солнце,

Вечная весна.

Нет,

Не одна на всех,

Зловещая,

Как вырванный из сна,

Полет подбитого орла,

Что должен умереть

По прихоти шального выстрела

Чужого режиссера,

И сгинуть как всегда,

Как жизнь безумного актера,

Играющего Гамлета…

А на клинке Лаэрта

Яд,

И это не игра,

А мат,

И больше им двоим не жить,

И не вставать,

И нас своей игрой не ублажать,

И никакая…

…древняя Медея не поможет.

От искажения истории корёжит,

Но так решили кабинетные козлы.

А плебс молчит – ему не ведомы

Все перипетии кровавой догмы

И уродливой мечты.  

Но мне мерещится

Не бутафорская,

Из шифрограммы,

Настоящая весна,

Что к нам приходит,

Как всегда…

Но я не знаю

Как бежать?

С большой трубой,

Подзорной,

Бронзовой…

Ну, той,

В которой Нельсон

Видел, бил и знал врага?

В далеком крымском детстве

У меня была –

«Малышка» с треснутым стеклом,

И я в Горацио играл на чердаке,

Круша французский флот:

Вон там фрегат,

За домом плот,

Плывет брандер…

Огонь!

А ведер нет,

Отец отнял –

Сосед устал внимать

Безумный грохот

Трафальгарской канонады…

Но та моя игра…

Не говори – не надо,

Здесь не игра – война.  

И то, что вы мне протянули,

Так это не труба,

Чтобы смотреть,

Как выстрелят,

Убьют меня…

А простенький калейдоскоп,

Не микроскоп,

А сон

Про бабу, что жила

Тогда…

С огромным задом

Похотливою судьбой,

С имперскими амбициями

И злобой не людской.

Она так много выплеснула зла,

Что та беда

Догнала нас сегодня..

Кровь, беда.

И как же хочется,

Чтоб все-таки

Не навсегда!

Мы в будущее смотрим…,

А там ее,

От похоти, горящие глаза,

Ее эпоха,

Мысли,

Из истории заноза,

Жуть чертополоха…

Для всех она давно ушла,

А к нам опять пришла,

Вернулась из небытия...

О, Господи,

Что за судьба –

Борьба, стрельба.

Теперь

Обманом будем жить,

И кто-то будет зло плодить,

В трёхгранном зеркале,

В трубе столетий,

За жизнью поколений

И стремлений

Эпох, грехов, падений,

Разночтений…

А разноцветные стекляшки памяти

Летят и падают,

И не вернуть назад,

И падают, и падают,

Летят…,

И вертится  узор,

Забавный, замкнутый, случайный,

Замысловатый, странный…

Вроде, как живой…

А перед Смертью там

Из кирпича большой забор.

Нас загоняют в прошлое.

Уже стоит конвой,

А жертвы пляшут,

Крутят головой.

Визжат – ура!

Какого черта –

Там же тьма?

Им все равно,

У них пустая голова,

Им все равно куда ведет

Смертельная тропа.

Вперед-назад,

Хоть вверх,

Хоть вниз,

Хоть в Рай

Хоть в Ад,

Им нечего сказать,

Они умеют только лгать

И от безумия орать,

И верить в ложь.

И вроде как на ложе спать

А там скрипучая,

Из прошлого

Кровать…

И вещих снов им не видать

Не отгадать

И не узнать...

И в яме выгребной

Увидеть можно звездопад

И в горном озере…

Да вот испить воды студёной,

Вонь не даст!

И страх,

И пласт

Остатков разума

И слизь ума…

А что теперь,

Когда по миру бродит смерть?

Хоть верь-не верь –

Поймали на живца

Кравца,

Что шил камзол

Для смертного одра…

Теперь разыскивают

Жирного осла.

А он так исхудал,

За этот год:

Бескормица,

На пропитание никто не подает,

Он рухнул в бездну

Не придуманного сна,

Закрыв навек глаза… 

Не говори он умер

Не говори – он умер

Сам не свой

Повешен-брошен-скошен

Злобой

И склонился

Над разбитой головой

Еще вчера посаженный на трон

Как будто бы живой

И ты не верь

Он затаился

А мне какой резон

Он не бозон

И не мезон

Им не подчинишь

В клетке таинство

Ужасного и проклятого

Состоянья лишних

А может и недостающих хромосом

В тончайший бисер вплетены

Все тупики учения 
Придурков

С распростертыми руками

И среди них уже сто лет

Шныряет

Призрак-людоед

И многочисленные братья близнецы

От Темзы до Янцзы

Растиражированные жирными

Мечтами

О том что никогда

Не может воплотиться

А он?

Повешен

Брошен

Сброшен

Изможден

Или живой

Измученный весной

Или готовит

Новый бал

Величия сатаны

На самом краюшке

Чужой стены

Где мы

Статисты

Даже не актеры

А экзотические

И вонючие сыры

На том столе

Где водку пьют безжалостные воры

Памяти Гали Беловой ***

       ***

Два-три штриха

И образ

Чудо…

Спасибо Галочка,

Что ты была,

Что ты умела

Так без смеха

Смахнуть глазами

С девушки живой

На чистый лист бумаги…

Как маги древние,

Умели воскрешать…

И ты,

Вдруг тонкой линией,

Теперь навечно

Тушью оживить

Уже другое,

Нарисованное чудо

И знала как

И как умела…

Где ты сейчас

Теперь никто

Не в силах

Вернуть тебя,

Но и остановить

Твое уменье жить

В рисунках

И в картинах
Теперь уже давно
Ушедших в бездну дней…

И в памяти моей!

11 марта 2015

Купание рыбачек в водопаде на острове Итуруп

     ***     

Не помню где…

Нет

Помню

Фонарею

И до сих пор в восторге

Улетаю

И мне не стыдно

Я случайно

Видел чудо

Сквозь заросли бамбука

Там на Итурупе

В искрящихся лучах

Раскрашенного

И цветного водопада

Восхода солнца

За спиной

И под стеной

Воды

И девственного леса…

Вдруг ощущать

Что ты повеса

Подсмотрел

Увидел

То

Чего не может быть

Да было

И оторваться сил

Недоставало

Но разве можно передать

Кистями красками
Всю эту страсть

И необузданную красоту

Щемящего восторга

И образа бессмертного

И вечного
И вовсе неземного

                            Март 2015

Сага пиву

Как-то в начале 90-х занесла меня легкая-нелегкая с одним «каином-симферопольским» в Германию. Ну, не было у меня на тот исторический момент машины, ну не накопил, не изловчился…, а у него была. Трехведерный, дизельный «Форд-Сиера». Он, нечаянно для меня, узнал и предложил свои услуги. Сказал, что у него какие-то свои делишки в ФРГ есть и где-то рядом куда мы должны были ехать. Я ему обязался открыть визу, меня пригласили на конференцию в Мюнхен, оплатить питание и солярку туда и обратно.

Ударили по рукам, я созвонился с приглашающей стороной, утряс все проблемы, согласился выполнить все условия и договорились, что мы такого-то и такого-то числа, в том-то и в том месте  встречаемся. Это же были времена, даже страшно подумать, когда не было сотовых-мобильных телефонов и все надо было решать заранее, в точности, или по телефону на почте. А лучше всего по ФАКСу. С тем мы и помчались на «разлагающийся» и, как теперь говорят, «неправильной сексуальной ориентации», гадкий Запад.

Ехали долго, с приключениями, это отдельный рассказ, но в Мюнхен, баварскую столицу, исчадие «коричневого ада» и замечательного пива, приехали очень поздно. Почти ночью.

Опоздали прилично, часов на семь-восемь от условленного времени. Понятно, что нас уже никто и не ждал. Но город был очень даже сильно и подозрительно переполнен странно-возбужденным народонаселением. От старого до малого. Ходили толпами, горланили песни, что-то выкрикивали и кого-то прославляли, и, похоже, все сильно навеселе. Странно.

Владелец "форда" мне страшным голосом сказал: «Наверное, у них беспорядки, забастовка, восстание и вот-вот начнутся столкновения с полицией – пора ноги уносить!»

Ну, я как-то сперва засомневался, но он меня так запугал капиталистической, неуправляемой угрозой уличных столкновений и традиционной жестокостью германской жандармерии, что согласился. Мы быстро заехали в какую-то узенькую улицу, подальше от центра, закрылись на все замки, затихорились. Потом достали остатки провизии, что, как водится у восточных путешественников из-за угрозы страшной дороговизны их сыра, зельца и колбасы, мы притарабанили из самого Симферополя и принялись без особого энтузиазма в сухомятку жевать.

Так вот, лежим мы, несчастные, посреди буйного, но чужого мироздания, на неудобных и жутко жестких сидениях, поглощаем черствый крымский хлеб, с сильно подсохшим и скрюченным сыром…, а запить-то нечем.

Я напарнику говорю, мол, ты как хочешь, а я схожу и куплю по жбану пива – подсохший «сандвич» в горле застрял.

А он, хоть и сам давится, но меня угрожающе предупреждает, мол, иди-иди, может пришибут, восставшие от нестерпимого капиталистического гнета и американской удавки, сознательные мюнхенские пролетарии, как чужака…

Но я его не послушал. Крадучись выполз из машины и сунулся в ближайший кабачок. Я даже не успел войти, как мне, пышногрудая в красно-белом наряде официантка, всучила чуть не литровую кружку пива и под крики, большого стечения народа (восставшего?) в заведении, типа: «ля-ля-ля, ля-ля-ля – хип-хип ура!», я его осушил. И даже, кажется, тоже, что-то закричал. Народ принял это радостными аплодисментами. Я с перепугу чмокнул в щечку мадам и оторвал еще одну порцию аплодисментов и пошел к стойке расплачиваться. Но не тут-то было – мне вручили еще две бутылки какого-то баварского. Долго спрашивали какого, и в какой-то момент я случайно кивнул – того и дали. Но денег брать категорических отказались.

Я выполз на улицу и решил таки, что мне страшно повезло, просто-напросто приняли за своего, восставшего и пополз дальше к машине.

Заснуть долго мы могли, аж под утро. Народ вокруг сошел с ума – бесились, горланили, песню, пардон, писали-журчали прямо на наши колеса, причем не только мужики.., и пили, пили, пили… пиво.

Ночь кошмаров в конце-концов закончилась, но мы, в смерть перепуганные вакханалией, ожиданием погромов и стремительных полицейских рейдов все-таки тяжело забылись во сне.

Мне снился тихий, радостный, севастопольский сон, из той жизни, когда я еще был моряком и суда мои научные и рыболовецкие стояли у причальной стенки далекой от Баварии Камышовой бухты. 

 

Среди севастопольских моряков: судовых механиков, штурманов, мотористов, мукомолов, электриков, боцманов, тральцов, научной и портовой братии - докеров, судоремонтников, береговых матросов и иной случайной, залетной шушеры, необремененной морем, но имеющих счастье жить в Камышовой бухте, вечернее это заведение называлось не иначе как «Ворона». Днем «Чайка» - вечером «Ворона».

Днем распивать в «Чайке» горячительные напитки запрещено категорически, под страхом всяких неприятностей, но рядышком, впритык  радушно манила в свое стеклянное чрево  пивнушка, где можно было выпить пивка и поговорить «за жизнь». Продувное это заведение было настоящим клубом уходящих далеко-далеко в океан и вернувшихся после долгих и долгих странствий, и называли его моряки «Вороньим глазом».

Здесь всегда можно было встретить старинного доброго друга, которого не встречал годами, а только слышал: работает у Южной Георгии на «Антарктиде», гоняется за тунцом в Индийском у Сая-де-Малья на «Калинине», тянет лямку за ставридой на «Тропосфере» в Тихом, или на Патагонском шельфе, а может быть и на Агульясе. А вот нас нелегкая занесла, аж под Кергелен…  

Позавчера «Мария Поливанова», вчера «Наталья Ковшова», сегодня «Орлиное», а завтра «Апогей» или «Перигей», «Кара-Даг» или «Аю-Даг»…

В «Вороньем глазу» большое рыбацкое братство залечивало разговорами и добрыми встречами, свои душевные, порожденные тоской по земле и земным радостям, хвори.

В пивнушки часами попивали-прихлебывали из простых, теперь почти забытых стеклянных кружек незамысловатое, но такое любимое «Жигулевское» местного севастопольского разлива. Здесь оно было доступным и его было много, рекой, а в океане о нем забытом, запретным старались не вспоминать, чтобы не захлебнуться слюной. Бывало так, что кто-то из близких или друзей и передавал в океан вожделенный напиток, но доходила бутылочка другая с кислицой и хлопьями, и не в радость, а в зависть.

В этой стекляшке-забегаловке пили подолгу,  с расстановкой - а куда спешить, когда за спиной моря и моря. По носу вечный простор, а за кормой вечная кильватерная струя, и вахта: четыре часа через восемь, четыре через восемь и месяц, и два, и год, и два, и три…  Вечное море и моря, и моря, и океаны: четыре через восемь, четыре через восемь…

А в «Вороньем глазу» пивка вдосталь, всласть и добрые, чаще пустые разговоры ни о чем. Настоящий пивной рай, удовольствие, воля, свобода среди пустых кружек и гор чешуи, костей, скелетов и шкурок  виданной-невиданной рыбы со всего света, своего посола, своего вяления, своего приготовления. Я, когда еще  работали у Кап-Блана, на Патагонском шельфе, под Ньюфаунлендом, возле Новой Зеландии,  рыбку эту из трала доставал, солил - в тузлуке, в бочке, в банке, а потом вялил -  на пеленгаторной, на юте, а потом хранил, заглядывая чуть не каждый день, принюхивался, присматривался, а не пропала ли, все думал, представлял, грезил наяву,  во сне видел, как войду сюда, в это злачно-сладостное незамысловатое заведение, как возьму кружку, другую, третью с горкой пенной, как начну чистить, сдирая кружева с вяленых боков, как потекут слюнки от аромата, духа рыбного, океанского, как угощу друзей и  под нее родную буду и сам прихлебывать …. жигулевское. Эка  братец, кум, сват, свояк, дружище какая у нас славная житуха с пивком, да с этой рыбкой! У-у-у...!

Проснулись мы от того, что на машину нашу обрушился поток воды. Это из шланга, какой-то толстый в оранжевом непромокаемом костюме, «бюргер» поливал улицу, а заодно освежил и наш «форд». Похоже смывал следы ночных проказ местных бунтовщиков.

Когда вода стекла – мы с удивлением обнаружили совершенно пустынную, чистенькую улицу. И вот ни одного человека. Никого. И полиции тоже.

Мы завелись и по карте, помчались  к мету вчерашнего свидания. И опять жутко удивились – Мюнхен был пуст и чист – без баррикад, сожжённых автомобилей, полицейских постов, машин и чак-пойнтов.

Нас уже ждали. Симпатичная белокурая девушка с очаровательной улыбкой, извинились, что не дождалась ночью, поселила нас в шикарный отель «Холидэй-Инн», где мы и должны были провести это ночь и… Когда уже прощались, а за нами должны были заехать в полдень уже другие люди, вдруг спросила: «Ну, вы хоть на Окто́берфест попали, успели?» Мы вылупились: «Куда?»

И девушка, сделав круглые глаза, ответила: «Так вчера же был последний день пивного мюнхенского фестиваля! Мы же вас как раз, так и приглашали, чтобы вы и на лугу Терезы Саксонской побывали,  и фестиваль посмотрели, и парад, и пива вдоволь попили, и побесились.... Все делегации были, вот только вы где-то в дороге потерялись!!»

Вот так мы и пролетели мимо большого и совершенно замечательного пивного мюнхенского фестиваля. Да еще и как пролетели.

(Отрывок из романа "Другого времени не будет")